Книга Пиарщица Его Высочества, страница 129 – Эдгар Шторм

Диана отошла от окна, забралась на высокую постель и укрылась тяжелым одеялом до самого подбородка. Постель пахла сухой лавандой, морозным ветром и свежим льном. Изразцовая печь тихо щелкнула остывающим кирпичом. В доме стояла полная, безопасная тишина.

До венчания оставалось сорок восемь часов.

Утро двенадцатого января тысяча восемьсот семидесятого года встало над Петербургом вымороженным, звонким серебром. Ртутный столбик термометра на углу Невского и Литейного упал до двадцати трех градусов ниже нуля. Город застыл, скованный чистым, прозрачным до рези в глазах воздухом. Пар от дыхания редких прохожих повисал плотными белыми облаками, а гранитные парапеты набережной Фонтанки обросли мохнатыми кристаллами инея. Но на Сергиевской улице с шести часов утра царило глухое, лихорадочное оживление.

В комнатах второго этажа горели все свечи. По дому плыл густой аромат флердоранжа, пудры и разогретого железа щипцов для завивки. Степанида и присланная из Аничкова дворца пожилая камер-юнгфера(см. прим)Анна Карловна двигались бесшумно, как тени, передавая из рук в руки бесчисленные предметы подвенечного туалета. Диана сидела перед высоким овальным псише в тонкой шелковой сорочке, глядя на собственное отражение с тем абсолютным, ледяным спокойствием, которое в прежней жизни накрывало ее за пять минут до выхода в прямой эфир или перед началом сложнейших акционерных баталий.

— Барышня, не шелохнитесь, Христа ради. - Шептала Анна Карловна, вкалывая в сложную прическу из темных кос очередную черепаховую шпильку. - Венец тяжелый будет, синодальной чеканки. Коли волос слабо закрепить, набок съедет, примета дурная.

Примета. - Мысленно усмехнулась Диана. -В этом веке на каждый вздох заготовлено по три суеверия и по два параграфа Свода законов.

Началась процедура облачения, напоминавшая надевание лат перед смертным боем. Сначала шелковые чулки с кружевными подвязками, затем тончайшее белье, а поверх жесткий корсет мадам Сихлер. На этот раз Диана сама проследила за шнуровкой. Корсет стянули крепко, очертив безупречную тонкую талию, но оставив ей возможность дышать хотя бы верхушками легких. Затем на бедра опустился каркас кринолина-турнюра, поверх легли две крахмальные нижние юбки, глушившие шорох шагов, и, наконец, венчальное платье из лионского фая цвета топленого молока.

Когда тяжелый трехметровый шлейф расправили по ковру, а на грудь легло глухое полотно брюссельских кружев, застегнутое на спине на сорок мелких шелковых пуговиц, Анна Карловна благоговейно охнула.

Поверх платья Диана собственноручно надела подарок великой княгини, сапфировый гарнитур Болина. Васильковые камни в окружении мелких чистейших бриллиантов легли на шею обжигающим холодом. Они не кричали о богатстве а несли в себе холодную непререкаемую печать Аничкова двора. На голову опустилась длинная фата из тончайшего тюля, скрепленная венком из восковых цветков апельсина.

Снизу, из вестибюля, донесся тяжелый стук посоха старика Еремея и мерный топот подкованных копыт по промерзшей брусчатке.

— Подъехали! - Выдохнула Степанида, выглянув в заиндевевшее окно. - Батюшки светы... конвой!

У подъезда остановилась золоченая придворная карета с вензелями цесаревны, запряженная четверкой вороных битюгов в белых попонах. По обе стороны кареты застыли конвойные лейб-казаки в алых черкесках с серебряными газырями, на конях, от которых клубами валил густой пар. Диана накинула на плечи широкую соболью ротонду, глубоко вздохнула насколько позволял корсет, и шагнула к выходу. Рубикон остался позади.