Книга Пиарщица Его Высочества, страница 123 – Эдгар Шторм

Символ покорности. - Подумала она, коснувшись воскового лепестка. -Знали бы вы, господа придворные законотворцы, кто именно прячется под этим флердоранжем.

— Снимите. - Приказала Диана модисткам. - Снимите всё. До двенадцатого числа я не желаю видеть этот наряд.

Когда портнихи, собрав чехлы и коробки с шляпными картонками, удалились, Диана быстро переоделась в удобное шерстяное платье темного сукна. У нее не было времени на светское самолюбование. Впереди лежал самый опасный и непредсказуемый этап предсвадебного марафона, то, к чему современный политтехнолог и кризис-менеджер не была готова ни морально, ни профессионально.

Церковное говение и предбрачная исповедь.

В Российской империи шестидесятых годов XIX века брак не являлся гражданской сделкой. Без печати духовного ведомства, без записи в метрической книге приходского храма и свидетельства об исповеди и святом причастии никакой союз не признавался законом. Человек, не прошедший исповеди перед венчанием, автоматически лишался права вступить в брак, а чиновник его ранга рисковал немедленно угодить под надзор Третьего отделения по подозрению в вольнодумстве, нигилизме или сектантстве.

По личному распоряжению цесаревны исповедовать невесту должен был не приходской батюшка с Литейной, а духовник Аничкова двора, протоиерей Иоанн Рождественский. Старый священник, служивший при дворе еще со времен Николая Павловича, имел репутацию человека кристальной честности и опасной проницательности. Он не лез в придворные интриги, не искал орденов, но видел человеческие души насквозь через золотые очки в тонкой стальной оправе.

Карета доставила Диану к боковому притвору церкви Святого Пантелеймона в сумерках. В храме стоял густой, холодный полумрак. Пахло ладаном, старым воском и промороженным камнем. Лишь перед образом Спасителя и иконой Божьей Матери Всех Скорбящих Радость мерцали лампады темно-красного стекла, отбрасывая дрожащие багровые отсветы на позолоту иконостаса. Протоиерей Иоанн в черной бархатной рясе стоял у аналоя, на котором лежали тяжелый наперсный крест и раскрытое Евангелие в чеканном окладе. Диана подошла к аналою, опустилась на колени на бархатную подушку и склонила голову. Сердце ее, вопреки привычному ледяному контролю, билось тяжело и неровно.

Она не боялась допросов сенаторов или тайной полиции Третьего отделения, но стоять перед священником чужого века, неся в себе память другой цивилизации, было почти физически жутко. Что сказать старцу? Что она не верит в сословные догмы или в ее мире женщины летают через океаны, руководят корпорациями и не спрашивают разрешения у синодальных чиновников, чтобы жить с любимым мужчиной?

Отец Иоанн возложил край епитрахили на ее голову. Тяжелая парчовая ткань пахла сухой миррой.

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Чадо Аглая, приступаешь ты к великому таинству венчания. Пред очами Господа нет ни чинов, ни фрейлинских шифров, ни придворной спеси. С чистым ли сердцем идешь под венец с рабом Божиим Романом? Нет ли в душе твоей тайного принуждения, корысти или лукавства?

Его голос звучал негромко, глуховато, но каждое слово отдавалось эхом под высокими сводами храма.

Диана перевела дыхание. Она знала, что любая фальшь или заранее заученный штамп разрушит контакт. С этим стариком нужно было говорить на языке предельной, обнаженной правды, очищенной от временных наслоений.