Книга Зайки больно кусаются?, страница 21 – Тома Глуб

Ноги будто прирастают к полу. Свет лифта режет глаза, открытые двери будто зазывают шагнуть внутрь. Но слова Глеба застревают в голове. Никто меня не останавливает. И почему-то я все равно не захожу в лифт.

— Вы сумасшедшие… — тихо шепчу я, отступая от кабины. Лифт, подождав немного, бесшумно закрывается. — Я не понимаю, что вы от меня хотите…

— Идем, — мягко произносит Ник.

Мы все отправляемся на кухню. Ник ставит чайник и делает всем чаю…

Ник ставит передо мной горячую кружку, от которой поднимается пар.

— Пей, кролик.

— Перестань, — голос срывается. — Хватит называть меня кроликом. Пожалуйста…

Ник опирается спиной о столешницу, делая глоток воды, а Глеб садится напротив.

— Это из-за него? — тихо спрашивает Ник.

Я молча достаю телефон, открываю сообщение и кладу его экраном вверх на стол. Глеб наклоняется первым, Ник подходит ближе.

— Рома сам уговорил меня так одеться. А потом… — я говорю все тише. — Устроил все это. Подставил меня. И теперь пишет так, будто монстр здесь — я.

— Ты не монстр и кролики вообще-то безобидные существа… Как и зайцы.

— Кролики и укусить могут, — я всхлипываю.

— А Зайки, кстати? Зайки больно кусаются?

Я поднимаю на них глаза, и слезы все-таки катятся по щекам.

— Не знаю…

— Вот и забей. Просто выкинь его из головы. Он не достоин…

— Вы не понимаете. Он предал меня так легко… Я не понимаю, как можно так легко предать человека, с которым ты почти жил вместе… Если это разойдется, я потом не смогу смотреть людям в глаза. Я больше никогда в жизни не смогу верить мужчинам. Никому из вас. Вы все играете в какие-то свои игры, а мне потом с этим жить.

Глеб медленно отставляет кофе и протягивает руку через стол, не касаясь меня:

— Рома просто трус.

— Он прав, — Ник вздыхает и садится на стул рядом со мной. Он молчит, глядя в свой стакан с водой, а потом криво улыбается. — Знаешь... Предательство — это дрянь. Я тоже когда-то думал, что больше никому не поверю.

Я вытираю лицо рукавом толстовки и смотрю на него.

— Знаешь… у меня тоже был человек, после которого я долго никому ничего не рассказывал.

Я поднимаю на него глаза.

Ник крутит чашку в ладонях.

— Мне было одиннадцать. Был у меня друг, Сашка. Мы вместе со второго класса — домой друг к другу без звонка, летом с утра до ночи на улице. Он знал про меня вообще все. — Ник усмехается, но как-то без удовольствия. — И однажды разболтал одну вещь, которую я ему рассказал только потому, что был уверен: ему можно.

— Какую?

— Неважно. Для одиннадцатилетнего меня — это был конец света.

Он пожимает плечами.

— На следующий день об этом знала половина школы. Через день — вся. Сашка еще и сам смеялся вместе со всеми.

Я смотрю на него.

— Ты его простил?

— Нет.

Ответ звучит сразу.

— Я ему нос разбил.

Несмотря ни на что, у меня вырывается короткий смешок.

— Очень по-взрослому.

— Мне было одиннадцать, какие претензии?

Ник тоже улыбается, а потом снова становится серьезным.

— Я после этого долго рот не открывал. Даже перед Глебом боялся раскрыться. Все казалось: расскажешь человеку что-нибудь настоящее — когда-нибудь он этим воспользуется.

Он кивает на мой телефон.

— Люди иногда друг другом пользуются.

Я опускаю глаза.

— Вот именно.

— Нет, не именно. — Ник ставит стакан на стол. — Рома сделал это потому, что он Рома. Не потому, что ты ему доверяла.