Книга AM01-2005-Дурная Кровь-Sangue Marcio, страница 29 – Антонио Манзини

Кофеварка ворчит. Массимо наливает чашку. Смотрит на жену, сидящую на бархатном диване и прижимающую к животу подушку, словно у неё жар. Всё просто. Она его больше не любит. Брак выскользнул у него из рук, как скользкий кусок мыла под душем, и теперь нерешительно плавает в журчащей воде. Но ещё можно наклониться, подхватить его и снова намылиться. Только успеть прежде, чем горячая струя растворит мыло и навсегда унесёт в трубы.

— Глория, у тебя кто-то есть?

Жена смотрит на него. Резко встаёт, оставив на бархатной подушке вмятину от ягодиц.

— Никого нет, Массимо. Никогда никого не было. И, честно говоря, от тебя я ожидала чего-то пооригинальнее.

Она поднимается к себе. Массимо смотрит на диван, где придётся спать, пока не найдёт приличное новое жильё. Он не может представить, что ляжет рядом с Глорией, почувствует её холодные ступни, услышит дыхание, разделит двуспальную кровать с женщиной, которая его больше не любит. Потому что в историю с любовником он не поверил ни на мгновение.

* * *

Двери интерната распахнулись и выплюнули четверых юношей под голубое летнее небо. Мы все искрили, как оголённая медная проводка, и знали, что внутрь больше не вернёмся. Мы стали совершеннолетними, впереди открывалось будущее. Меня ждали дядя Роберто и тётя Анджела. Обняли. Посадили в машину, и мы уехали оттуда, из того города. Турина я больше не видел. После стольких лет возвращался в Парму. И не знал, что там найду.

На самом деле город остался таким же. В нескольких магазинах сменились хозяева, Benetton на проспекте исчез, зато вспыхнула мода на аперитивы. Все сидели за столиками, грелись на солнце и пили разноцветные смеси.

Дядя с тётей жили в центре. В красивом двухэтажном доме. Мне дали отдельную комнату. Я сел на кровать, и меня оставили одного. Из окна видел людей, ходивших туда-сюда. Маятники, отмечающие течение времени.

Неделю я бродил без цели. Разглядывал людей и пытался понять, не скрывается ли среди этих лиц ребёнок, которого когда-то знал. Но нет, почти все чужие.

В воскресенье я взял такси и поехал к старому дому. Хотел узнать, что почувствую.

Вышел из машины и пошёл к воротам, а сердце бешено скакало в грудной клетке. Вцепился в решётку. И увидел дом. Его перекрасили в жёлтый. Теннисного корта больше не было. На его месте стояла низкая теплица с запотевшими стёклами. Две качели всё ещё висели на ветви дуба. На них мы с братом соревновались, кто взлетит выше — к Юпитеру и Луне. Я всегда был Коллинзом, он — Армстронгом. В самой верхней точке мы запрокидывали головы. Небо становилось землёй, земля — небом. Я закрывал глаза и на мгновение переставал быть собой, летел, рассекая звёзды, живот оказывался в ступнях, ступни — в голове.

Чтобы снова испытать это чувство, пришлось ждать много лет. Слишком много. Но оно того стоило.

Передо мной оскалились зубы чёрного зверя. Ротвейлер, тяжёлый и коренастый, как валун, лаял и пускал слюни на прутья ворот. Будь его воля, разорвал бы меня. Я оставил его и пошёл вдоль садовой стены. На восточной стороне была большая трещина, которую мама скрыла плющом. По ней удобно карабкаться. Ею воспользовался и Ятта, журналист, заставший нас с братом на теннисном корте.

Трещина сохранилась. Я поставил ноги на первые обнажившиеся кирпичи и подтянулся на руках. Очень легко. Уселся на стене рядом с вязовой рощей, которая для нас с Массимо была вьетнамскими джунглями. Голова кружилась, что-то толкало: Войди! Посмотри! Но сторожил цербер — он обглодал бы меня за минуту.