Книга Свадьба бывшего, страница 67 – Ольга Слободская

Мастерская была в пристройке за домом, и там пахло мёдом, корицей, имбирём и деревом так густо, что кружилась голова. На стенах висели пряничные доски, сотни досок, старые, тёмные, отполированные руками, с вырезанными узорами: птицы, кони, цветы, буквы, двуглавые орлы, пароходы. На длинном столе лежали пряники, десятки, разной формы и величины, ещё тёплые, с глазурью и без.

Пётр Ильич давал нам пробовать. Он ломал пряники своими длинными узловатыми пальцами и протягивал половинки, мне и Максу, и рассказывал: этот на медовом тесте, этот на патоке, этот с мятой, этот по рецепту девятнадцатого века, из книги, которую он нашёл на чердаке у тётки. Он говорил долго, окая, с удовольствием, и я слушала и записывала, и выбирала, и Макс стоял рядом и тоже пробовал, молча, и иногда наши пальцы оказывались рядом над одним и тем же пряником, и мы одновременно убирали руки.

Мы выбрали медовый, с глазурью цвета слоновой кости. Пётр Ильич показал доску для надписей, буквы в рамке из виноградной лозы. Я отдала ему список гостей. Он прочитал его до конца, медленно, водя пальцем, и сказал: «Сто пятьдесят. Ну, успею. Если Бог даст».

Потом Макс выбирал ларец для мамы. Он перебрал все, что были, штук двадцать, крутил в руках, открывал и закрывал крышки, проверял петли, как проверяют конструкцию. Выбрал простой, небольшой, тёмного дерева, с росписью на крышке: синие и красные цветы, а посередине птица, жар-птица с длинным хвостом.

— Хорошая птица, — сказал Пётр Ильич. — Это Анна расписывала, дочь моя. Она птиц лучше всех пишет. Счастье, говорят, приносит.

— Маме понравится, — сказал Макс. — Она птиц любит.

Он сказал это, не мне и не Петру Ильичу, а ларцу, глядя на жар-птицу. Я вспомнила, что Вера Павловна правда любит птиц. Что у неё на подоконнике всегда стояла кормушка для синиц, и зимой она высыпала туда семечки, а Макс ворчал, что синицы гадят на подоконник.

Мы вышли от Петра Ильича в начале пятого. Небо над Городцом за то время, что мы были в мастерской, изменилось. Солнце ещё светило, но с запада, со стороны Волги, наползала туча, низкая, тёмно-синяя, почти фиолетовая, с рваным белым краем, и ветер уже шевелил листья тополей и гнал по улице пыль.

— Гроза будет, — сказал Пётр Ильич с крыльца. — Сильная. Вы бы переждали.

— Мне надо на объект заехать, — сказал Макс. — Это двадцать минут.

— Ну смотрите, — сказал Пётр Ильич и ушёл в дом.

Мы не успели. Мы доехали до Заволжья, до промзоны на окраине, где за забором из профнастила Максовы рабочие заливали фундамент под какой-то склад, и Макс ушёл туда в своей белой каске, а я осталась в машине. Он ходил там минут сорок, разговаривал с прорабом, смотрел в чертежи, показывал что-то рукой. А потом туча накрыла нас, разом, как накрывают крышкой кастрюлю.

Сначала стало темно. Потом ударил ветер, такой, что машина качнулась. Потом пошёл дождь, не каплями, а сразу стеной, и лобовое стекло стало белым, и я перестала видеть забор, прораба, Макса, всё. Гром бил прямо над головой, раз за разом, и в его паузах я слышала, как по крыше машины лупит вода и как где-то рядом скрипит и стонет дерево.

Макс прибежал минут через десять, мокрый насквозь, с каской в руке, и плюхнулся на сиденье водителя, и с него текло, как из ведра.

— Дорогу на Нижний закрыли, — сказал он, вытирая лицо ладонью. — Прораб сказал, ему брат звонил, на трассе у Ковригина сосна на провода упала, ДПС стоит, никого не пускают. И на плотине пробка на километр, там авария.