Книга Свадьба бывшего, страница 16 – Ольга Слободская

— Но они сами могут быть против…

— Они не против. Мне вечером звонили, сказали, всё хорошо, работаем. — Она помолчала. — Катенька, я старый человек, я в этом ничего не понимаю. Есть договор. Если вы хотите его расторгнуть, это ваше право, конечно, там же всё написано. Но моя подруга на соглашение не пойдёт. Она очень… принципиальная женщина. Простите.

И она положила трубку.

Я стояла на Студёной, у забора детского сада, за которым Миша с Тёмой Соловьёвым копали яму в песочнице с таким видом, будто искали нефть, и думала про принципиальную подругу. Кто бы она ни была, она меня выбрала. Не агентство «Белая лента», которое в рейтинге на «Горько» болталось где-то на сороковом месте, а меня. И молодые были не против. Макс был не против. Он, значит, вчера вечером позвонил или кто-то позвонил за него и сказал: всё хорошо, работаем.

Ему было всё равно. Конечно. Я и не сомневалась.

В агентстве Зоя Петровна уже стучала Бориса по боку и уговаривала его ласковым голосом, как уговаривают пьяного гостя сесть в такси. Борис урчал и не сдавался. Я села за свой стол, положила договор перед собой и сказала:

— Зоя Петровна. Мне надо вам кое-что рассказать.

Она посмотрела на меня через плечо, оставила Бориса в покое и пришла, села на стул для клиентов напротив, сложив руки на коленях. Она всегда знала, когда надо отложить всё и сесть.

— Ну, — сказала она. — Рассказывай. Вчера ты пришла с лицом, как будто у тебя гость на банкете помер. Я не спрашивала, думала, сама скажешь.

Я рассказала. Не всё, конечно, потому что всего я тогда и сама не знала. Я рассказала, что жених Максим это мой бывший жених, тот самый, с которым семь лет назад отменилась свадьба за пять дней до даты. Что невеста Алина это моя бывшая лучшая подруга, свидетельница на той самой несостоявшейся свадьбе. Что я не разговариваю с ней два с половиной года, с тех пор как увидела в интернете фотографию, где она с Максом сидит у кровати его мамы в больнице, и он держит её за руку. Что я тогда закрыла приложение, удалила её номер, заблокировала её везде, где могла, и больше ни разу не сказала её имени вслух.

Зоя Петровна слушала, не перебивая. Потом спросила:

— А Миша?

Я молчала.

— Кать. Миша чей?

Зоя Петровна знала, что я родила одна. Знала, что отца у Миши «нет», и никогда не задавала вопросов, потому что у неё самой сын вырос без отца и она знала, что про это не спрашивают. Но сейчас она смотрела на меня поверх очков, и в её взгляде было что-то такое, от чего врать стало невозможно.

— Его, — сказала я.

Зоя Петровна сняла очки и положила их на стол. Долго тёрла переносицу.

— А он знает?

— Знает.

— И что?

— Ничего. — Я пожала плечами, и это было самое трудное движение за всё утро. — Я ему тогда написала. Сразу, как узнала. Что нам надо поговорить. Он ответил: «Не пиши мне больше». Потом Алина ходила к нему, я её сама попросила, потому что сама я уже не могла. Она поговорила. Вернулась и сказала: он знает. И сказал, что ребёнок это моя проблема.

Я сказала это ровно, как зачитывают пункт договора. Я давно научилась говорить это ровно. В первые годы не могла, на словах «моя проблема» у меня перехватывало горло, а потом привыкла. Это была моя проблема. Я её решила. Мише было шесть, он был здоров, умён, собирал полярников и через три месяца шёл в первый класс. Хорошо я её решила, эту проблему.