Книга Свадьба бывшего, страница 13 – Ольга Слободская

Я не скажу, что сделал предложение только из-за мамы. Но я скажу, что сделал его тогда, в декабре, а не через год, потому что мама сказала мне в больнице, слабым ещё голосом, держа меня за руку здоровой левой: «Максимушка, я хочу увидеть тебя устроенным. Не одним». И я подумал, что Алина хороший человек, что она три года была рядом, что с ней тихо и надёжно и что, может быть, это и есть то, что взрослые люди называют любовью, а всё остальное было глупостью и молодостью. Я рассчитал это, как рассчитываю каркас. С запасом.

Мама открыла мне дверь сама, не дожидаясь сиделки, и пошла на кухню, стуча тростью по паркету. На кухне пахло капустой и дрожжами, на столе стоял пирог под полотенцем, на подоконнике в банке с водой торчали ветки сирени, которые соседка тётя Шура наломала во дворе.

— Садись, — сказала мама. — Ешь. Ты бледный.

— Мам, я по делу.

— Сначала ешь, потом дело.

Я сел и съел кусок пирога, потому что спорить с ней было бессмысленно, и только когда она налила мне чай в чашку с отбитой ручкой, которую не выбрасывала уже лет двадцать, я сказал:

— Ты знала?

— Что знала?

— Кого твоя Нина Аркадьевна наняла.

Мама поставила чайник на плиту, медленно, аккуратно, левой рукой, и повернулась ко мне. Она маленькая, седая, с короткой стрижкой, и после болезни у неё немного опускается правый уголок рта, отчего кажется, что она всё время чуть-чуть усмехается. Может, она и правда усмехается. Я никогда не умел этого понять.

— Нина искала хорошее агентство, — сказала она. — Нашла. Я фамилий не спрашивала. Мне Нина сказала: девочка толковая, делает по-человечески, без цирка. Я ей доверяю. А что?

— Это Катя.

— Какая Катя?

— Мам.

Она помолчала. Потом села напротив и сложила руки на столе, здоровую поверх больной, как делала всегда, когда разговор был серьёзный.

— Зимина Катя? — спросила она.

— Да.

— Надо же. — Она покачала головой, и уголок рта у неё опустился ещё ниже. — Ну что ж. Значит, судьба.

— Мам, какая судьба. Надо найти другое агентство.

— Зачем?

Я не ответил. Мама смотрела на меня, и я видел, что она ждёт, и знал, что она ничего не спросит. Она никогда ничего не спрашивала. Семь лет назад, когда я пришёл к ней в понедельник вечером и сказал, что свадьбы не будет, она тоже ничего не спросила. Она только сказала: «Лучше не знать, Максимушка», и налила мне водки, первый и последний раз в жизни, и я выпил, и мы сидели вот так же на этой кухне до двух ночи и молчали.

— Договор подписан, — сказала она наконец. — Деньги заплачены. Нина говорит, девочка уже половину раздала подрядчикам, всё закрутилось. Это мой подарок, Максим. Я хочу, чтобы было красиво. И я хочу, чтобы делали те, кого выбрала я. Это моё условие.

— Мам…

— Это моё условие, — повторила она тем голосом, каким когда-то говорила мне, шестнадцатилетнему: «В одиннадцать дома, и это не обсуждается». — Ты взрослый мужчина. У тебя свадьба через месяц. Ты что, боишься девочку, с которой расстался семь лет назад?

— Я не боюсь.

— Ну вот и хорошо. — Она встала и пошла к плите, где засвистел чайник. — Тогда и говорить не о чем.

Я уехал от неё в десятом часу. Алина написала, что ляжет пораньше, голова болит, и что ужин в холодильнике. Я не поехал домой. Я поехал на работу, на Рождественскую, в старый купеческий дом, где мы с Глебом три года назад выкупили второй этаж и сделали офис с кирпичными стенами и большими окнами на Волгу. Охранник Петрович поздоровался со мной и не удивился. Я часто приезжал по вечерам.