Книга Свадьба бывшего, страница 132 – Ольга Слободская

Она замолчала. Я не знал, что сказать.

— Как она? — спросила Алина. — Вера Пална. Ты ей сказал?

— Утром.

Алина вздрогнула.

— Как она? — повторила она. Громче. — Давление? Рука? Ты врачу звонил? Макс!

— Звонил. Она в порядке. Баба Шура с ней.

Алина выдохнула и закрыла лицо руками. И сидела так долго. Плечи у неё не дрожали. Она просто сидела, закрыв лицо, и дышала.

— Что она сказала? — спросила она из-за ладоней.

— Она сказала: «Бедная моя девочка».

Алина отняла руки от лица. Посмотрела на меня. И тогда, наконец, заплакала. По-настоящему. Некрасиво, страшно, навзрыд, сгорбившись на белом стуле из «Икеи», закрывая рот рукой с сапфиром, чтобы не закричать.

Я сидел напротив и не трогал её.

Она плакала долго. Потом перестала. Встала, пошатываясь. Пошла в спальню. Я слышал, как она открывает шкаф, как выдвигает ящик. Как что-то шуршит. Потом она вернулась на кухню. В руке у неё был конверт.

Старый, белый, мятый, с загнутыми углами, с пятном от чего-то на уголке, будто от кофе. На нём моим почерком, синей шариковой ручкой, было написано: «Кате».

Она положила его на стол передо мной. Рядом с ноутбуком. Рядом с вазой с пионами.

— Вот, — сказала она. — Отдай ей. Я его открыла в тот же день. А потом заклеила обратно, клеем-карандашом. Видишь, тут край неровный. И потом ещё открывала. Много раз. И каждый раз подклеивала. — Она провела пальцем по краю конверта. — Я его семь лет носила с собой. В сумке. В подкладке, там дырка была, я туда его засунула. Перекладывала из сумки в сумку. Каждый раз, когда новую покупала. Я его иногда доставала и читала. В туалете на работе. В машине. Ночью, когда ты спал. — Она посмотрела на меня. — Это единственное письмо, где ты писал про любовь. Пусть и не мне.

Я смотрел на конверт. На свой почерк. «Кате».

— Я ей его отдам, — сказал я.

— Отдай. — Она сняла фартук, аккуратно сложила его пополам, положила на спинку стула. Потом сняла кольцо. Сапфир в белом золоте, выбранный ею самой, потому что у меня вкус инженера. Положила на конверт. — Это тоже. Мне не надо.

— Аль. Куда ты пойдёшь?

— К маме. В Сормово. — Она пожала плечами. — Потом не знаю. Может, уеду. В Казань. У меня там однокурсница.

— Я не пойду в полицию, — сказал я. — Ради мамы. Она не переживёт суда. Но Катя… Это её решение. Не моё.

— Я знаю. — Она кивнула. — Пусть решает. Она имеет право. — Она помолчала. — Скажи ей… Нет. Ничего не говори. Я сама ей скажу. Когда-нибудь. Если смогу.

Она пошла в спальню собирать вещи. Я сидел на кухне и слушал, как она ходит там, открывает шкафы, складывает что-то в чемодан, застёгивает молнию. Это заняло двадцать минут. Потом она вышла в прихожую с чемоданом на колёсиках, обулась, взяла с тумбочки ключи от своей белой машины.

Я вышел к ней.

Она стояла у двери и смотрела на меня.

— Макс, — сказала она. — Можно я тебя спрошу? Один раз?

— Спроси.

— Ты меня любил? Хоть когда-нибудь? Хоть один день?

Я смотрел на неё. На её каре, растрёпанное. На красные, опухшие глаза. На её руки без кольца, сжимающие ручку чемодана.

Я спросил себя честно. Первый раз за два с половиной года. И ответил честно.

— Я был тебе благодарен, — сказал я. — Очень. За маму. За всё. Я думал, что это одно и то же.

Она кивнула. Медленно. Как кивают, когда слышат то, что знали всегда.