Книга Межгорье, страница 97 – Юлия Устинова

— Хорошо.

Мы медленно кружимся в пространстве между обеденным столом и столешницей со встроенной техникой.

— Подумать только, мы уже сто лет ничего не праздновали.

— Как? А Новый год? — с удивлением заглядываю Андрею в глаза.

Мужчина качает головой. Одна его рука сжимает мою талию, а другая удерживает ладонь. Андрей прекрасно двигается.

— Не-а.

Я украдкой смотрю на Клима.

Сложив на груди руки, он пялится на нас.

Внезапно эта кухня становится слишком тесной, на сердце появляется странная тяжесть. Знаю, я не должна об этом переживать. Однако мне некомфортно. Я бы предпочла провести эти минуты с Андреем наедине. Мы бы потанцевали, поболтали — ничего такого. Но в присутствии Клима я ощущаю себя какой-то Вавилонской блудницей.

— Вы трудоголики, ничего не празднуете, живете в глуши. Вы сектанты?

— Нет, — смеется Андрей. — Серьезно, Вик. Ну посмотри на нас, какие у нас могут быть праздники? Два мужика. Нам бы поесть и поспать, — говорит он.

— И потрахаться, — встревает Клим таким тоном, что я внутренне вся съеживаюсь.

— Ну это всенепременно, — соглашается Андрей, сверкнув глазами. — Когда Клим был ребенком, я еще пытался что-то придумать, а потом у нас вся жизнь превратилась в сплошные будни. Хотя на Крещение я окунаюсь в нашей купели. То есть, воду там никто не освящает, но я все равно окунаюсь. Может, это самовнушение, но правда как-то легче становится.

— Грехи смываешь? — подкалываю его.

— А-то. Тебе надо как-нибудь попробовать.

— Считаешь меня грешницей? — начинаю флиртовать с Андреем назло его надутому сыну.

— Нет. Я к тому, что после бани прикольно нырнуть в холодную воду. Или можно, наоборот, подогреть воду и посидеть на улице. Когда снаружи прохладно, а ты сидишь в горячей воде — лучше кайфа и представить нельзя.

— Я бы с удовольствием.

— Заметано. К вечеру все будет.

— Сегодня?

— Да. Если сейчас начать топить, часам к шести будет готово.

— Круто.

Песня заканчивается. Начинается новая. Андрей уходит набирать воду в купель, а я подхожу к столу и завороженно наблюдаю за тем, как пластинка наматывает круги. Звук потрясающий, чистый и даже живой, что ли. Хотя я ожидала услышать искажения и треск, как на граммофонных записях в черно-белых фильмах.

— Не давай ему себя лапать, — требовательно заявляет Клим.

— Ревнуешь? — говорю я с ноткой вызова.

— Мне хотелось его убить.

— Разве можно так об отце? — оглянувшись и быстро моргая, изображаю непринужденность.

— Не хочу, чтобы кто-то другой к тебе прикасался, — изгиб губ парня превращается в две прямые линии.

— Да я всего лишь его поздравила.

— Мне похрен, — огрызается Клим.

Я нарочно смеюсь, хотя мне не весело.

— Послушай, я не должна оправдываться. И ты не можешь мне что-то запрещать, и сидеть с такой миной, словно я тебе всю жизнь испортила. Я не твоя собственность, парень.

— Так давай это исправим? — его голос звучит зловеще.

Встав со стула, Клим медленно приближается. Мне больше не смешно. Ни капельки. Я не могу пошевелиться под взглядом серых глаз, в глубине которых бушует ураган. Ленивая ухмылка сменяется чем-то диким, от чего кровь стынет в жилах. Когда между нами остается пара шагов, Клим тормозит и наклоняет голову вправо, потом влево. Слышно, как щелкают его шейные позвонки.

Я сглатываю. Воздух вокруг нас начинает потрескивать. Такое ощущение, что Клим прикидывает, с какого места лучше начать сдирать с меня кожу. Живьем.