Книга Мастер теней и его пленница, страница 38 – Эла Завейская

Он медленно тянет мою рубашку вверх. Зимняя ткань потемнела до графитового — от ворота до подола. Я поднимаю руки, рубашка падает на пол, и я стою перед ним голая, спиной к обсидиану.

Стекло ледяное. Лопатки вздрагивают от холода, а кожа спереди горит там, куда он смотрит.

Он долго вдыхает у моего живота.

— Молоко и мёд, — говорит он в мою кожу, и голос у него темнеет. — Тебя я узнаю с закрытыми глазами.

Его губы идут ниже. Холодные пальцы раздвигают мне колени, ожоги на ладони царапают внутреннюю сторону бедра, и у меня перехватывает дыхание.

Он урчит. Низкий звук отдаётся внизу живота, и колени слабеют. Он держит меня за бёдра, прижимает к стене и тянет время.

Я вплетаю пальцы ему в волосы и тяну за них, направляю его.

— Ты… — Голос у меня срывается.

— Я, — соглашается он и целует внутреннюю сторону бедра.

Клыки у него удлиняются и задевают кожу. Я вздрагиваю всем телом, и он урчит снова, довольный.

Он возвращается — медленно, жадно — и снова останавливается за мгновение до края. Потом ещё раз. В стекле напротив я вижу своё лицо: рот открыт, глаза мутные, пальцы в его волосах. Мои отражения во всех стёклах выгибаются от стены.

Наконец я сдаюсь.

— Дэвиан. Пожалуйста.

Он поднимает глаза. Они чёрные целиком и влажно блестят.

— Ещё раз.

— Пожалуйста.

Тогда он доводит меня до края. Я кричу.

Ноги у меня подкашиваются. Он ловит меня за бёдра, встаёт и несёт к кровати. Меня трясёт. Он облизывает губы и смотрит на меня сверху, и глаза у него голодные.

— Стены здесь толстые? — спрашиваю я, когда ко мне возвращается голос.

— Стеклянные.

Уголок рта у него ползёт вверх. Это первая его усмешка за утро.

— Моррис возьмёт с меня за это сказку.

— Тогда кричи громче! Пусть будет за что.

Он кладёт меня на спину и стягивает с себя рубашку. Я тянусь к рубцу у него на груди, и он перехватывает мою руку у самой ключицы.

— Потом, — говорит он.

Он полностью раздевается. Я приподнимаюсь и вдыхаю у его шеи ночной холод и мокрую хвою. Тот же холод я вдыхаю с его волос и с простыни подо мной. В обсидиане над кроватью я вижу его спину, белые полосы старых шрамов на ней и свои колени по обе стороны от его бёдер.

Он опускается на меня. Кожа у него холодная, а там, где мы прижаты друг к другу, быстро теплеет. Он целует меня в губы, долго, и я чувствую на его языке свой вкус. Его ладонь накрывает мне грудь, большой палец обводит напряжённый сосок, и ожоги царапают кожу. Я выгибаюсь ему навстречу.

— Сейчас, — говорю я.

Он медлит, глядя мне в лицо. Я впиваюсь ногтями ему в плечи.

Я принимаю его, и он замирает на мгновение. Выгибаю спину, а из его груди вырывается рык.

— Смотри на меня, — говорю я.

Он смотрит, не отрывая от меня взгляда. Сначала движется медленно. Я замечаю, как вздрагивают его ресницы. Я ловлю это и в его лице, и в стекле над его плечом. На лице, которым он три века привык владеть в совершенстве, впервые проступают чувства. Я подаюсь бёдрами навстречу, тороплю его. Он кладёт ладонь мне на живот и прижимает меня к постели.

— Медленно, — говорит он. — Я жду этого с ночи под фонарём.

Тени выползают из-под подушки. Здесь они слушают одну Бездну, а ко мне приходят сами. Одна ложится на щиколотку, другая обвивает запястье, тянет его вверх, к изголовью, и останавливается. Ждёт.