Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 355 – Уильям Уилки Коллинз

— Подсудимая сделала заявление, относящееся главным образом к ней самой и ее брату, – отвечал председатель, – но случайно упомянула о попытке вашей матери в прошлом эмигрировать из Франции в нарушение действующих законов. Эта часть признания содержит некоторые поводы для подозрений, которые могут сильно сказаться на вас…

— Больше никаких поводов для подозрений – я на свой страх и риск обеспечу полную определенность по каждому вопросу! – вскричал Данвиль, театрально простер руку и впервые поднял глаза. – Гражданин председатель, я с бесстрашием и откровенностью доброго патриота заявляю: я причастен к первой попытке моей матери бежать из Франции.

Это признание вызвало шиканье и оскорбительные возгласы. Поначалу Данвиль скривился, но взял себя в руки даже прежде, чем восстановили тишину.

— Граждане, вы слышали признание моей вины, – продолжил он, обратившись к слушателям в отчаянной попытке их успокоить. – А теперь выслушайте, какие жертвы я принес на алтарь моей страны в искупление.

В конце этой фразы он помолчал, пока секретарь трибунала не записал ее в книгу судебных протоколов.

— Записывайте все точно, буква в букву! – вскричал Данвиль и торжественно указал на раскрытый разворот книги. – Мои слова – это вопрос жизни и смерти!

Секретарь наново обмакнул перо в чернила и кивнул, показывая, что готов. Данвиль продолжил:

— Каков священный долг всех добрых граждан в наши дни, столь славные и трудные для Франции? – Он придал голосу побольше глубокого чувства. – Пожертвовать самыми дорогими личными привязанностями и интересами во имя общественного блага! Когда моя мать в первый раз попыталась нарушить законы, запрещающие эмиграцию, я не сумел принести героическую жертву, которой требовал от меня неумолимый патриотизм. Мое положение было страшнее даже положения Брута^[46], который должен был решить судьбу своих сыновей. Я не обладал твердостью римлянина и не нашел в себе сил повести себя достойно. Я ошибся, граждане, ошибся, как Кориолан^[47], когда его августейшая мать умоляла его о спасении Рима! За эту ошибку меня следовало бы изгнать из сообщества республиканцев, но я избежал заслуженного наказания, более того, даже удостоился чести поступить на государственную службу. Шло время, и моя мать снова попыталась покинуть Францию. И снова неумолимая судьба подвергла испытанию мое достоинство гражданина. Как же встретил я это второе тяжелейшее испытание? Искуплением былых слабостей, которое было столь же ужасным, сколь и само испытание. Граждане, вы содрогнетесь, но станете рукоплескать мне, трепеща. Взгляните, граждане! И пока смотрите, внимательно переберите в памяти все улики, которые сообщили вам при открытии слушаний. Вот стоит враг нашей страны, который злоумышлял с целью помочь моей матери убежать, а вот – ее сын-патриот, кто первым и единственным возвысил голос свой, дабы сообщить об этом преступлении!

С этими словами он показал на Трюдена, затем ударил себя кулаком в грудь, затем сложил руки и сурово оглядел скамьи, где сидели зрители.

— Так вы утверждаете, что, когда доносили на Трюдена, знали, что он втайне пытается помочь вашей матери сбежать? – воскликнул председатель.

— Утверждаю, – отвечал Данвиль.

Услышав это, председатель выронил перо, а его сотрудники вскинулись и в ошеломленном молчании переглянулись.