Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 275 – Уильям Уилки Коллинз

Имею честь, дорогой сэр, оставаться Вашим покорным слугой,

Ричард Кафф,

бывший сержант сыскной полиции,

Скотланд-Ярд, Лондон^[13]

Фризингхолл, 26 сентября 1849 года

Дорогой мистер Франклин Блейк, Вы, должно быть, догадываетесь о печальных событиях, о которых спешу Вам сообщить, вложив в это послание Ваше письмо Эзре Дженнингсу, так и оставшееся нераспечатанным. Мистер Дженнингс скончался в прошлую среду, на рассвете, на моих руках.

Не упрекайте меня за то, что я не предупредил Вас о его приближающейся кончине. Он решительно воспротивился, когда узнал, что я собираюсь Вам писать. «Я обязан мистеру Блейку несколькими счастливыми днями, – сказал он. – Не расстраивайте его, мистер Кэнди, не расстраивайте его».

За его страданиями, продолжавшимися до последних шести часов жизни, нельзя было наблюдать без ужаса. В те минуты, когда боль отступала и рассудок прояснялся, я умолял сообщить мне о его родственниках, чтобы я мог им написать. Он попросил у меня прощения за то, что вынужден мне отказать. А потом сказал, причем без всякой горечи, что хочет умереть таким же забытым и безвестным, каким жил. И этого решения он не изменил до самого конца. Теперь узнать о его судьбе нет надежды. Истории его жизни не существует.

За день до смерти он сказал мне, где находятся все его бумаги, и я принес их ему в постель. Небольшую связку старых писем он отложил в сторону. Помимо писем, среди бумаг имелась его незаконченная книга, а также целая стопка тетрадей, в которых он вел свой дневник. Он открыл тетрадь, относившуюся к этому году, и одну за другой вырвал из нее страницы о том времени, когда Вы с ним встречались ежедневно. «Передайте их мистеру Франклину Блейку, – сказал он. – Пройдут годы, и, возможно, он захочет в них заглянуть». И, сложив руки, он вознес молитву Господу, чтобы Он благословил Вас и всех, кто Вам дорог. И сказал, что был бы рад напоследок еще раз Вас повидать. Но в следующую минуту передумал. «Нет, – сказал он, когда я предложил написать Вам. – Не стану я его расстраивать! Не хочу его расстраивать».

Все же остальное – связку писем, неоконченную книгу и тетради с дневником – я, по его просьбе, положил в пакет и запечатал его моей собственной печатью. «Пообещайте, – сказал он, – что положите этот пакет ко мне в гроб собственной рукой и проследите, чтобы никто больше к этому пакету не прикасался».

Я обещал и свое обещание выполнил.

Попросил он меня и еще об одном. Я сопротивлялся как мог, но отговорить его не сумел. «Пусть моя могила останется безымянной, – сказал он. – Дайте мне честное слово, что на ней не будет никакого памятника, даже самого простого надгробия. Дайте мне уснуть безымянным. Дайте упокоиться безвестным». Я попытался было оспорить его решение, но он – в первый и последний раз – пришел в страшное волнение, и я, видя, как он страдает, вынужден был уступить. На его могиле нет ничего – лишь небольшой, покрытый травой холмик. Со временем вокруг вырастут могильные плиты, и люди, что придут в этот мир вслед за нами, будут с оторопью взирать на безымянную могилу.

Как я уже Вам писал, за шесть часов до смерти страдания его прекратились. Он ненадолго задремал. Думаю, ему что-то снилось. Он даже улыбнулся во сне раз-другой. Мне показалось даже, что в это время с его губ несколько раз слетало женское имя – Элла. За несколько минут до конца он попросил меня поднять его голову с подушки, чтобы увидеть, как за окном брезжит рассвет. Он был очень слаб. Его голова упала мне на плечо. «Конец близок!» – прошептал он. А потом сказал: «Поцелуйте меня!» Я поцеловал его в лоб. Внезапно он поднял голову. Солнечный луч коснулся его лица, и оно преобразилось – просветлело, разгладилось, сделалось ангелоподобным. «Покой! Покой! Покой!» – трижды воскликнул он, его голова вновь упала мне на плечо, и его полная невзгод жизнь оборвалась.