Будь она и в самом деле так хороша, как Вам казалось, мне, может статься, было бы легче. Нет! Тогда я бы, пожалуй, возненавидела ее еще больше. Что, если бы надеть на мисс Рейчел платье служанки и снять с нее все украшения? Не знаю, зачем я пишу Вам все это. Но Вы ведь не станете отрицать, что фигура у нее не ахти: она очень худа. А впрочем, разве угадаешь, что может понравиться мужчине? Юные леди ведут себя порой так, что за такое поведение их служанка лишилась бы места. Но это не мое дело. Если я и дальше буду писать Вам обо всем этом, Вы вряд ли станете читать мое письмо. Но, право же, обидно слышать, что мисс Рейчел считают красавицей; мне ли не знать: если б не наряды, не самоуверенность, никто не обратил бы на нее внимания.
Не теряйте терпения, сэр. Очень скоро я перейду к тому времени, которое не может Вас не заинтересовать. К тому времени, когда пропал брильянт.
Но сперва мне необходимо сказать Вам вот о чем.
Когда я была воровкой, жилось мне совсем не худо, и только когда в исправительном доме мне объяснили, как низко я пала, когда меня наставили на путь истинный, жить стало тяжело и горько. Будущее вызывало у меня тревогу. Я чувствовала, с каким недоверием относятся ко мне честные люди, даже самые добрые. Куда бы я ни шла, что бы ни делала, с кем бы ни встречалась – меня не покидало тяжкое ощущение одиночества. Я отдавала себе отчет в том, что обязана, оказавшись на новом месте, ладить с прислугой, однако подружиться с другими служанками мне не удавалось. Вид у них был такой (или мне это только казалось?), будто они прознали, кем я была раньше. Поверьте, я нисколько не жалею, что меня взялись перевоспитать, внушили, что дальше так жить нельзя, но жизнь моя сделалась беспросветной. Вы осветили ее, как луч света, – но потом и Вы тоже не оправдали моих ожиданий. Я безумно влюбилась в Вас, Вы же не обращали на меня никакого внимания. И я от этого очень страдала, поверьте, ужасно страдала.
А теперь я подхожу к тому, о чем мне хотелось Вам рассказать. В те горькие, безысходные дни, когда у меня выпадало свободное время, я два-три раза ходила на свое любимое место – на берег над Зыбучими песками. И я сказала себе: «Здесь все и кончится. Когда терпеть больше будет невмочь, здесь все и кончится». Поймите, сэр, еще до Вашего приезда это место словно бы меня околдовало. Меня не покидало ощущение, что там, на Зыбучих песках, со мной обязательно что-то должно случиться. Но до того времени, о котором я пишу, у меня и в мыслях не было воспользоваться Зыбучими песками, чтобы покончить счеты с жизнью. Когда же это время настало, я впервые подумала: «Вот то место, где всего за минуту-другую навсегда кончатся все мои невзгоды; то место, которое навсегда скроет меня от чужих глаз».
С того утра, когда я впервые Вас увидела, и до того дня, когда пропал брильянт и в доме забили тревогу, я все Вам о себе рассказала, и добавить мне больше нечего.
Как же меня выводили из себя дурацкие пересуды служанок, рассуждавших о том, кто из прислуги вызывает наибольшие подозрения! Сердилась я и на Вас (тогда я еще ничего не знала) за то, с каким рвением Вы взялись разыскивать брильянт и обратились в полицию, а потому до приезда полицейского из Фризингхолла старалась держаться от Вас подальше.
Если помните, инспектор Сигрейв начал с того, что выставил охрану у входа в комнаты служанок, и они в бешенстве бросились за ним наверх узнать, по какому праву он их так оскорбил. Я пошла вместе со всеми, ведь, не сделай я того, что делают остальные, и мистер Сигрейв тотчас же меня бы заподозрил. Он находился в комнате мисс Рейчел и заявил, что нам здесь делать нечего. Указав на пятно на раскрашенной двери, Сигрейв сказал, что это пятно мы оставили своими юбками, после чего отослал нас всех вниз.
Выйдя из комнаты мисс Рейчел, я на минуту остановилась на площадке посмотреть, нет ли следа краски и на моей юбке тоже. Проходившая мимо Пенелопа Беттередж (единственная служанка, с которой я нашла общий язык) увидела, чем я занимаюсь.
— Можешь не беспокоиться, Розанна, – сказала она мне. – Краска на двери мисс Рейчел давно уже высохла. Если бы мистер Сигрейв не поставил охрану у входа в наши комнаты, я бы ему об этом сказала. Не знаю, как тебя, а меня еще никто так не оскорблял.
Пенелопа была девушкой вспыльчивой. Я успокоила ее и спросила, действительно ли краска на двери мисс Рейчел давно высохла.
— Откуда ты знаешь? – спросила я.
— Вчера я все утро пробыла с мисс Рейчел и с мистером Франклином, – ответила Пенелопа. – Они заканчивали красить дверь, а я смешивала краски. И слышала, как мисс Рейчел поинтересовалась, высохнет ли дверь до вечера, до приезда гостей. Мистер Франклин покачал головой и сказал, что краска высохнет не раньше чем через двенадцать часов. Когда они закончили работу, было уже три часа, время второго завтрака давно миновало. Не знаю, как по твоим подсчетам, Розанна, а по моим дверь должна была высохнуть сегодня в три часа утра.
— А вчера вечером разве никто не поднимался наверх посмотреть на дверь? – спросила я. – Я, кажется, слышала, как мисс Рейчел предупреждала служанок, чтобы они не испачкались.
— Смазать краску было некому, – ответила Пенелопа. – Вчера я уходила от мисс Рейчел в полночь. Выходя из ее спальни, я посмотрела на дверь – все было в порядке.
— Не следует ли тебе сказать об этом мистеру Сигрейву, Пенелопа?
— Я мистеру Сигрейву помогать не стану.
После этого Пенелопа пошла заниматься своими делами, а я – своими.
Моя обязанность, сэр, была стелить Вам постель и убирать Вашу комнату. За весь день не было у меня часа счастливее. Я всегда целовала подушку, на которой ночью покоилась Ваша голова. Кто бы ни убирал Вашу комнату после меня, никто не смог бы так сложить Ваши вещи, как складывала их я. Ни на одной безделушке в Вашем несессере никогда не было ни единого пятнышка. Вы не замечали этого точно так же, как не замечали и меня… Простите меня, я забываюсь. Надо спешить. К делу!
В то утро я, как обычно, пошла убрать Вашу комнату. На постели лежала Ваша ночная рубашка. Я стала ее складывать – и увидела на ней следы краски от двери мисс Рейчел!
