Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 150 – Уильям Уилки Коллинз

Этот бессмысленный переезд из одного дома в другой, это ненасытное смятение плоти и устрашающий душевный застой я описываю для того только, чтобы вы поняли, как (при посредстве Провидения) мы с Рейчел Вериндер встретились вновь в Брайтоне.

Моя тетка, миссис Эйблуайт, полная, дебелая, неразговорчивая дама, отличалась одним весьма примечательным свойством: за нее все всегда делали другие. Жизнь она прожила, пользуясь во всем чужой помощью и во всем полагаясь на чужое мнение. Более безнадежного, бездуховного существа я не встречала еще никогда: воздействовать на такую, как она, было решительно невозможно. Далай-ламу она слушала бы с таким же отсутствующим видом, как меня, и размышлять о его воззрениях стала бы с той же готовностью, с какой размышляла о моих. Дом в Брайтоне она сняла, остановившись в лондонской гостинице, где, не вставая с дивана, обратилась за помощью к своему сыну. Слуг в брайтонский дом она нанимала, опять же лежа в постели после завтрака (все в той же гостинице), и в тот же день отпустила погулять свою горничную с одним условием: «Будь добра, перед тем как развлекаться, приведи мне мисс Клэк». Когда я пришла к ней в одиннадцать утра, она, еще в капоте, сидела в кресле и обмахивалась веером.

— Друзилла, душечка, мне нужны слуги. Вы ведь такая деловитая, пожалуйста, подыщите мне их.

В номере царил беспорядок. Бой церковных колоколов навел меня на мысль о том, что тетушку следовало бы ласково пожурить.

— Ах, тетушка, – с грустью сказала я, – достойна ли такая жизнь христианки и англичанки? Разве наш переход к вечности должен совершаться подобным образом?

— Я оденусь, Друзилла, – сказала в ответ на мои слова тетушка, – если вы будете так добры и мне поможете.

Что было на это сказать? Я творила чудеса с женщинами-убийцами – с тетей же Эйблуайт не продвинулась ни на шаг.

— А где список слуг, которые вам потребуются? – спросила я.

Тетушка лишь покачала головой; даже составить список она не удосужилась.

— Он у Рейчел, душечка, – сказала она, – в соседнем номере.

Я вошла в соседний номер и таким образом вновь увидела Рейчел Вериндер – в первый раз с того дня, как мы расстались на Монтегю-сквер.

В глубоком трауре девушка казалась какой-то ужасно жалкой – маленькой и худенькой. Если б я придавала значение столь тленным безделицам, как человеческая внешность, я могла бы добавить, что такому, как у нее, смуглому цвету кожи очень не хватает белой полоски под горлом. Но, скажите мне, чего стоят наш цвет лица, наша одежда? Это лишь помеха, западня, дорогие мои сестры, расставленные на нашем пути к высшим ценностям! К моему несказанному удивлению, когда я вошла в номер, Рейчел встала, пошла мне навстречу и протянула руку.

— Рада вас видеть, – сказала она. – В прошлом я не раз была с вами несдержанна и очень груба. Извините. Надеюсь, вы простите меня.

Должно быть, на моем лице было написано изумление, ибо она покраснела, а потом заговорила вновь:

— При жизни моей бедной матери ее друзья далеко не всегда становились моими друзьями. Теперь же, когда я ее лишилась, мое сердце обращено за утешением к тем людям, кого она любила. Вас она любила. Будьте же моим другом, Друзилла!

С точки зрения всякого мало-мальски здравомыслящего существа, подобная логика, прямо скажем, вселяет ужас. Подумать только, здесь, в христианской Англии, молодая женщина, понесшая тяжкую утрату, обращается за утешением – и не к кому-нибудь, а к друзьям своей покойной матери! Подумать только, моя родственница осознала свои недостатки, однако движима она не убеждениями и чувством долга, а эмоциями и безрассудством. Да, это весьма прискорбно, и все же человек, всегда готовый, как я, делать добро, отчаиваться не должен. Стоило бы, подумала я, выяснить, как смерть матери отразилась на характере Рейчел, а для этого разумнее всего будет завести с ней разговор о помолвке с мистером Годфри Эйблуайтом.