Книга Дым над Берлином, страница 61 – Ориана Рамунно

— Мы пока не в тех отношениях, чтобы о ней говорить, герр Фишер. Потихоньку-полегоньку.

Шуршание пластинки сделалось невыносимым. Гуго поднялся и выключил граммофон, в глубине души осознавая, что стремится замедлить развитие событий, которые явно вели их обоих по скользкой дорожке. Выглянул в окно. Война виднелась в каждом уголке разбомбленного города. Можно ли позволить себе любовь там, где в любую минуту все может кончиться?

— Кстати, я тоже нашел одну хлебную крошку, – произнес он, возвращаясь к делу.

— Как Гензель и Гретель?

— Точно. – Гуго достал из портфеля записную книжку и показал Адель записку с числами.

— Что это?

— Не знаю. Долги, даты, числа, связанные с войной… Полагаю, Вайдту записку дал мальчик, который часто приходил его навестить.

— Шифр? – пробормотала Адель, и ее глаза неожиданно расширились, сверкнув зеленью в предзакатном солнце. – Помнишь записки, которыми обмениваются узники Аушвица? Тюремная азбука!

Гуго словно током ударили. Как он сам не догадался? Ясно же, что это шифровка. Он раскурил сигарету, переписал числа на лист бумаги и потер виски. Вполне вероятно, что метод шифровки ему известен. Такой же использовала «Красная капелла», годами передавая сообщения англичанам и Советам.

— Надеюсь, я смогу расшифровать.

Гуго вдруг охватила странная лихорадка. Отто Вайдт был совершенно прав: он, криминалист, чувствовал себя живым, выполняя свою работу, и чем сложнее она была, тем больше ему нравилась. Он начертил таблицу, пронумеровав первую горизонтальную строку и первый вертикальный столбец.

— Квадрат Полибия, – пояснил он. – Каждой букве соответствуют две цифры.

— Получается, мальчик был посыльным…

— Да, и доставлял шифровки Вайдту. – Гуго попробовал дешифровать сообщение, но с ходу ничего осмысленного не выходило. – Нужен ключ.

— Какой ключ?

— Слово, которое следует преобразовать в числа и таким образом получить цифровой код для букв. Мне потребуется время, чтобы его подобрать.

— Но это же может быть любое слово!

— Ну, я могу попытаться. – Гуго раздавил окурок в пепельнице. – А с другой стороны, не лучше ли нам обо всем забыть?

— Боишься?

— Да.

— Если считаешь, что так будет лучше, бросай расследование. – Адель взяла его за руку. – В первую очередь ты должен думать о себе и Йоиле.

— Проблема в том, что я сам не знаю, как лучше. – Гуго смотрел в темнеющее небо. – Пойдем, я тебя провожу.

Площадь перед некогда импозантным отелем «Кайзерхоф» после бомбежек напоминала городок из кубиков, на котором от души попрыгал капризный ребенок. Повсюду вырванные с корнем деревья, горы обломков и мусора. Отель, где прежде останавливались важные шишки, сгорел, красно-золотая вывеска отвалилась. Чудом уцелел лишь полукруглый вестибюль ближайшей станции метро.

— Спасибо за чудесный день, – сказал Гуго, когда они подошли к дому Адель. – И за протоколы.

— Тебе спасибо, – улыбнулась Адель.

Она везла за руль велосипед, на котором приехала в гости. Легкий ветерок трепал ей волосы, и их аромат смешивался с запахом цветущих лип. Она была неотразима.

— Я уверена, что ты расшифруешь записку.

— Боюсь, ты чересчур сильно веришь в меня. – Гуго снял шляпу: затылок взмок от жары.

— Это ты недостаточно в себя веришь.

Адель ткнула его пальцем в грудь и исчезла за кованой дверью. Несколько секунд Гуго таращился на закрытую дверь. Удивительно, что в разрушенном мире у него еще осталась способность испытывать чувства. Возможно, это наиболее ценная черта человеческой натуры – воспринимать прекрасное, несмотря ни на что. Не этому ли его научил Аушвиц? Берт, и Бетания, и еврей-патологоанатом, помогавший со вскрытием Брауна, и Адель – все они показали, что надежда действительно умирает последней.