Книга Дым над Берлином, страница 31 – Ориана Рамунно

— Я в сортир. – Герман вскакивает, едва не перевернув свою миску.

Его голос эхом разносится по пустому штабу. Из окон виден серый Киев.

Вот уже несколько дней всех мучает какая-то зараза, из-за которой спускаешь штаны в самый неподходящий момент, а то и гадишь прямо в них, продвигаясь вслед за танками где-то между Десной, Днепром и болотами Припяти. Украинский холод тому виной, или страх, или то и другое вместе?

Старательно делаю вид, что все в порядке, и проглатываю очередную ложку, надеясь, что уж мой-то желудок не подведет. Я в безопасности. Пока, во всяком случае. Потери довольно значительны, но наш грандиозный маневр сработал. Вермахт окружил войска Красной армии и занял город. Не важно, что при отступлении русские взорвали водонапорные башни, электрические подстанции и продовольственные склады. Худшее позади. Я повторяю это себе снова и снова, но, увы, звучит неубедительно. Мысли то и дело возвращаются к дому, к маме, к моей любимой собаке. Я могу в любой миг все это потерять. Ради чего? Ради кого?

Вытираю рот. Миска пуста, а я все еще голоден.

— Тут неподалеку взяли националистов. Они раздавали листовки.

— Листовки не убивают. – Ганс смеется, пытаясь меня успокоить. – Город наш.

Мы с Гансом познакомились в первый день службы. Он помогает мне не отвлекаться на постороннее, потому что искренне верит в эту войну. Без него я, наверное, уже бы дезертировал. Без него, без Германа и Вальтера.

— Не убивают, – соглашаюсь я, – но мне они не нравятся. А вдруг тут и коммунисты до сих пор прячутся? Листовки вызывают брожение умов.

Ганс и Вальтер не успевают, по обыкновению, обозвать меня трусом и заячьей душонкой. Насмешливое выражение застывает на их физиономиях, когда стены содрогаются от взрывов. Лампочки на потолке моргают. Один за другим город сотрясают взрывы, все ближе и ближе. Стекла разлетаются тысячами острых осколков. Последняя бомба с пронзительным свистом поглощает нас вместе с обломками рушащихся стен. Пытаюсь вдохнуть, но в легкие попадает лишь удушливый ужас смерти.

— Теперь-то вы мне скажете, зачем мы сюда пришли?

Лукас оглядел вход в редакцию журнала, много лет воодушевлявшего берлинцев регулярными заявлениями о становлении нового народа. Идеального народа. Народа с большой буквы.

Несмотря на претенциозный тон статей, обстановка здесь была строгая: ничего, кроме черных букв на стеклянной двери. На щите справа – обложка последнего номера, откуда гордо взирали светловолосые мужчина и женщина с арийскими чертами. Мужчина стоял за спиной женщины, державшей на руках ребенка – надежду нации, сплоченной войной. Ложь чистой воды. Половина мужчин погибла в Советском Союзе, половина женщин вкалывала на фабриках, а вовсе не занималась домашним хозяйством.

— Вон оно, кафе «Кайзер». – Гуго кивнул на кованые столики, выставленные на улице, в уголке, украшенном цветами и деревцами в горшках, – настоящий оазис рядом с разбомбленными домами. – Мы знаем, что Марлен приходила сюда, раз у нее в столе оказались эти спички.

— А при чем тут журнал?

— Я уже видел снимки Марлен, – пояснил Гуго. – И как раз на страницах «Айн фолька». Там было весьма подробное интервью.

— Ну и память у вас, герр Фишер!