Книга Попечительница, страница 73 – Наталья Шнейдер

— Думаю, к Рождеству управитесь, — кивнул Андрей. — Когда будет готово хоть что-то — или пьеса, или сборник — дай мне знать. Я просмотрю, прежде чем передавать дальше.

Значит, плюс еще один цензор. Но спорить с Андреем из-за этого я не стану: в конце концов, скандал, если он случится, отразится в первую очередь на нем. Пусть проверит заблаговременно.

— Спасибо.

Я начала вставать, чтобы попрощаться. И тут же рухнула обратно, услышав:

— На самом деле ты… мужчина?

— Что? — только и смогла сказать я.

— Электролиты. Гидравлическая машина. Вправленный перелом. Это знания, недоступные женщине.

— Ну здрасьте! — От возмущения я даже бояться перестала. — Екатерина… Императрица Екатерина Великая переписывалась с Вольтером, и он ценил ее ум. Еще скажи, что от образования кровь оттекает от матки к мозгу и начинается бесплодие.

Андрей усмехнулся — кажется, с облегчением.

— Значит, женщина. Однако я полагал, что ты доктор. Как минимум — врач.

— Я и есть… была доктор. — по местным меркам, моя диссертация давала мне право называться именно доктором, а не просто врачом. — Акушер-гинеколог.

— Что это значит?

— Лечила женщин от болезней, связанных с их полом. Наблюдала беременности. Принимала роды.

— Повитуха. — Кажется, Андрей нашел слово, не противоречащее его картине мира.

— Акушер-гинеколог, — упрямо повторила я.

— В чем разница?

— В чем разница между тобой и писарем, который перерисовывает чертежи?

Андрей сдвинул брови.

Шесть лет в институте, сумка с учебниками, от которой отваливалось плечо, въевшийся в волосы, несмотря на колпак, запах формалина, дежурства, дежурства, еще дежурства — неоплачиваемые, ради опыта: постоять на крючках, посмотреть на случаи, которых не увидишь на кафедре. Экзамены, два года ординатуры, снова дежурства — теперь уже молодого специалиста, после которых забываешь, какой сегодня день. Разборы, на которых разбирали меня. Статьи. Диссертация. Снова статьи. Еще одна диссертация.

И все это мне предлагалось прикрыть словом «повитуха» лишь потому, что женщине оно подобало куда больше, чем слово «врач».

Я уже лишилась тела, привычной жизни и работы, составлявшей смысл этой жизни. Если я перестану быть врачом, останется только Анна Дубровская — белокурые локоны, кружева и ресницы. Больше ничего.

— Понял. Акушер-гинеколог.

Андрей выговорил это слово чуть старательней, чем следовало. Будто примерялся и хотел запомнить.

— Значит, тебя учили медицине. Долго?

— Шесть лет и два года клинической ординатуры.

— Восемь лет? — недоверчиво произнес он. — Так не бывает.

Ну да. В мире, где в университет поступают в пятнадцать, а оканчивают его в восемнадцать, восемь лет учебы — безумие.

— Меня вообще не может быть, — пожала плечами я.— Я думала, ты уже это понял.

— Туше, — невесело отозвался он. На миг отвел взгляд, будто собираясь с духом. Снова посмотрел на меня.

— Ты знаешь, отчего бывает родильная горячка?

Я медленно закрыла глаза.

Лучше бы он продолжил расспрашивать об учебе или о том, кем я была. «Я из будущего, причем будущего не совсем этого мира» — в моем мире не было Светлоярской губернии — звучало безумно, но об этом можно было рассказывать часами. Легко и свободно — насколько вообще можно свободно говорить о том, что само по себе способно отправить крышу в кругосветное путешествие.