Книга Попечительница, страница 151 – Наталья Шнейдер

Андрей поймал мой взгляд поверх чужих голов. Чуть заметно кивнул: увидимся. Я кивнула в ответ.

Вдоль улицы выстроилась вереница колясок. Я не стала ждать, пока Федор пробьется ко мне сквозь эту пробку, прошла сама до перекрестка. На сиденье экипажа стояли три корзины, укрытые чистыми полотенцами: Тихон расстарался. Из-под полотенец тянуло сдобой, ванилью и шафраном так, что у меня засосало под ложечкой.

А под сиденьем, задвинутый поглубже, стоял мой сундучок. Нормальные губернаторши возят с собой визитные карточки, нюхательные соли, рукоделие. Рукоделие возила и я, но кроме него — укладку с малым хирургическим набором, шприцы и рабочее платье.

Суеверие чистой воды. Все равно не поможет. Но я все же возила, как иной раз берешь с собой зонтик при ясном небе.

После поста перед службой есть хотелось зверски. Губернаторше, разумеется, не пристало перекусывать на улице. Особенно сидя в дрожках посреди Московской, по которой сегодня, кажется, прогуливался весь Светлоярск.

Федор свернул в переулок, и я решилась. В ридикюле у меня перекатывались четыре крашенки, собранные на паперти: луковая от купеческого старосты, две свекольных и одна непонятная, бурая — кто-то, видимо, красил в отваре дубовой коры и надеялся на лучшее. Я облупила луковую прямо в носовой платок, пригнувшись, будто поправляю подол, и откусила половину. Без соли, без хлеба — и вкуснее я не ела, кажется, ничего за весь пост.

Из-за забора на меня вытаращилась баба в праздничном платке. Я проглотила, улыбнулась ей и перекрестилась. Баба перекрестилась в ответ, на всякий случай дважды.

Второе яйцо я доела уже без свидетелей. Скорлупу завернула в платок, платок сунула в ридикюль. Улики спрятаны, губернаторша безупречна.

Колокольный звон следовал за мной по всему городу, на Большой Сергиевой эхом летел над Волгой. Федор остановил дрожки около ворот приюта. Едва я появилась во дворе, неся корзину, дверь распахнулась.

— Губернаторша приехала! — долетел звонкий девичий голос.

Когда я вошла в приют, в «актовом зале» уже выстроились все — в не слишком ровные два ряда.

— Христос воскресе!

Нестройно, громко и вразнобой: кто-то начал раньше, кто-то позже, Николка просто завопил «Воскресе!», не дожидаясь остальных.

— Воистину воскресе, — сказала я и поняла, что улыбаюсь до ушей. — Пойдемте в трапезную.

Я поставила на край стола одну корзинку, Федор еще две. Сняла полотенце. Сдобный дух поплыл по помещению.

Не знаю, сколько Тихону пришлось провозиться. Форм на пятьдесят с лишним куличей в доме, конечно, не нашлось, тем более что куличи пекли обычно крупные, высокие, которые потом можно было резать, точно торт. А здесь были маленькие, высотой с мою кисть. Зато каждому — свой. Клара Павловна и Глаша пошли вдоль стола девочек, раздавая куличи, Лука и Игнат — вдоль стола мальчиков. По куличу и паре крашенок в каждые руки.

Сразу же стало очень шумно. Кто-то немедленно начал выковыривать изюм. Кто-то слизывал белковую шапку. Мальчишки тут же затеяли мериться крашенками — кто чью разобьет.

— Матушка… — Лука Семенович протянул мне кулич, явно не из тех, что принесла я. — Отведайте, сделайте милость.

Я отломила кусочек.

Тесто оказалось плотнее, чем у Тихона, и суше, изюма раз-два и обчелся. Зато кардамона не пожалели: пахло так щедро, будто весь запас на год высыпали в одну квашню.