Книга Попечительница, страница 150 – Наталья Шнейдер

На этот раз молчание длилось дольше.

— Согласен, это нужно решить, — сказал наконец Сумской. — То, как Иван Петрович распорядился купленным у меня векселем, — не моя вина.

Типография Ширяева стояла в глубине двора, и в конторе еще горел свет. Сумской подъехал на извозчике минутой позже меня, поклонился у крыльца, как случайный знакомый, и пропустил меня вперед.

Приказчик оказался немолод, сед, с крупными руками человека, который начинал не за конторкой, а за тяжелой работой. Меня он узнал сразу. Поклонился низко, по всем правилам. Поклон Сумскому вышел короче.

Говорили недолго.

Ярмарка? Как же, помнят. Что Иван Петрович обещал, то и будет сделано, и в срок. Купеческое слово крепкое, ваше превосходительство. А Ивану Петровичу теперь доброе имя дороже всякой выгоды, так что и подавно.

Последнее он сказал, в упор глядя на Сумского. Павел Егорович выдержал взгляд и промолчал. Правильно сделал.

— Если что-то понадобится, — сказала я, — семье, людям — присылайте ко мне.

Приказчик помолчал, словно прикидывал, не насмешка ли это. Потом поклонился снова.

— Благодарствуйте, барыня.

На крыльце мы с Сумским распрощались, не сказав друг другу ни слова. Да и незачем было: договоренность держалась, а остальное могло подождать.

Федор тронул лошадей. Над крышами догорала полоска заката, в окнах зажигались свечи. Где-то на Немецкой ударил колокол кирхи, ему ответили наши, к вечерней службе. Оставалось только написать список Софье Андреевне, и день наконец-то можно будет считать законченным.

— Христос воскресе!

— Воистину воскресе! — выдохнул собор, и под куполом еще долго гудело, будто сами стены не желали отпускать звук.

После Страстной недели и черных риз, сегодня церковь казалась заполненной белым и золотым. Одеяния, свечи, начищенные оклады, солнце, бьющее в высокие окна. В распахнутые двери тянуло клейкими тополиными почками и молодой зеленью.

Андрей стоял впереди, на мужской половине, и я видела только прямые плечи в мундире да затылок. Губернатору не полагалось оборачиваться на жену во время службы. Он и не оборачивался. Зато на паперти оказался рядом раньше, чем меня успели обступить.

— Христос воскресе, Анна Викторовна.

— Воистину воскресе, Андрей Кириллович.

Трижды. В губы, при всех, на глазах у половины города — и ни одна сплетница не найдет, к чему придраться. Единственный день в году, когда губернатор может поцеловать жену на глазах у всех и это будет считаться проявлением благочестия.

И никто не заметит, что на третьем разе поцелуй продлился на полвздоха дольше, чем следовало бы.

Потом нас все-таки разнесло в разные стороны. Чиновники, решившиеся похристосоваться с губернаторшей, благоразумно ограничивались ручкой. Андрея обступили мужчины: Корсаков, кто-то из присутствия, купеческий староста с красным яйцом в руках. Меня — дамы. «Христос воскресе», «Воистину», шелест шелка, запах духов, новые шляпки, которые весь пост ждали своего часа в картонках.

Арсеньева, все такая же прямая и сухая, как свеча. Варвара с ней — мы обнялись, и я действительно была рада видеть обеих, за вечной суетой совершенно не находилось времени для встречи. Белозерова сегодня была в лиловом. Одна — а я опасалась, что у ее племянницы все же не хватит благоразумия. Возможно, Светлана решилась бы перечить и тетке, и мне, и даже доктору, но ослушаться отца Павла не рискнула.