Книга Попаданка. Мой гарем — мои правила, страница 49 – Вика Пламя, Алёна Червоная

— Почему? — спросил он, и голос был хриплым, сорванным.

— Потому что я единственная, кто дал тебе право выбора, — сказала я. — Ты мог уйти, мог остаться, мог предать и мог вернуться, и ты выбирал каждый раз сам, без меня, без приказа и без страха. Ты выбирал. И теперь ты снова выбираешь: убить или жить.

Он смотрел на меня долго и молча, его рука дрожала, и меч ходил ходуном.

Я встала, медленно подошла к нему близко, так, чтобы он чувствовал моё дыхание и видел мои глаза, и протянула руку. Взяла его меч. Он не сопротивлялся, отдал, как будто ждал этого. Я приставила клинок к своей груди, остриё коснулось кожи, и я почувствовала холод, настоящий и острый.

— Если ты хочешь свободы — убей, — сказала я. — Но помни: ты умрёшь вместе со мной, потому что без меня тебя убьют через час. Не совет, не жрица и не графини, а твои же бывшие товарищи, те, кто прислал тебе письмо. Они не хотят твоей свободы. Они хотят твоей смерти. И моей. Потому что мы вместе. Всегда.

Он смотрел на клинок, на мою грудь и на мои глаза, и в его взгляде что-то сломалось, что-то, что он держал внутри и что не давало ему дышать.

Он бросил меч, и тот упал на пол тяжело, с грохотом, а потом он упал сам — на колени, передо мной, и заплакал громко и страшно, как ребёнок, как зверь, как мужчина, который слишком долго держал это в себе. Он целовал мои ноги, мои колени и мои ступни, плакал и целовал, и шептал что-то бессвязное, что рвалось из груди.

— Прости, — говорил он. — Прости. Я не хотел. Я не могу. Я не могу без тебя. Я не могу с тобой. Я не могу вообще. Я сломан. Я предатель. Я убийца. Я…

Я опустилась рядом с ним на пол, взяла его голову, положила на свои колени и погладила по волосам, мокрым, спутанным и живым.

— Тише, — сказала я. — Тише. Всё. Всё закончилось. Ты выбрал. Ты выбрал меня. И это всё, что имеет значение.

Он поднял голову и посмотрел на меня, и в его глазах были слёзы, настоящие, первые. Я видела, как они текут по его щекам, как он кусает губы и как он борется с собой.

— Я люблю тебя, — прошептал он. — Больше жизни. Больше свободы. Больше всего. И я не могу. Не могу тебя убить. Не могу тебя оставить. Не могу без тебя. Я…

— Знаю, — сказала я. — И я тебя. Всех вас. Навсегда.

Я помогла ему подняться и повела к кровати. Уложила, и он лежал и смотрел на меня, а в его глазах был страх, настоящий и глубокий.

— Ты накажешь меня? — спросил он.

— Да, — сказала я. — Но не так, как ты думаешь.

Я взяла верёвки и привязала его к кровати за руки и за ноги, а он не сопротивлялся, смотрел и ждал. Я легла рядом близко, так, чтобы он чувствовал моё тепло и видел мои глаза.

— Ты хотел убить меня, — сказала я. — И я должна тебя наказать. Но не болью, не страхом и не плетью. Я накажу тебя любовью. Так, чтобы ты запомнил. Навсегда.

Я начала целовать его медленно и нежно: его шрамы, каждый, его лицо, его губы, его шею и его грудь, а он дрожал всем телом, его руки сжались в кулаки, и дыхание сбивалось.

— Госпожа, — выдохнул он. — Я не… я не заслуживаю…

— Заслуживаешь, — сказала я. — Ты заслуживаешь всего. Ты слышишь? Всего.

Я целовала его долго, очень долго, не торопилась, не причиняла боль и не требовала, я просто была рядом, просто любила и просто прощала. А потом я села на него сверху, взяла его член и ввела в себя медленно и осторожно, и он застонал громко и отчаянно, его тело выгнулось, его руки дёрнулись, но верёвки держали. Я двигалась медленно, очень медленно, глядя в его глаза, и видела, как он борется с собой, со своей виной и со своей любовью, и видела, как он плачет. Но это были не слёзы боли, а слёзы облегчения, слёзы чего-то, что он держал внутри слишком долго.