Книга Осень со вкусом кофе. Коллекция уютных историй, страница 87 – Софья Ролдугина

«О чём мы говорили тогда? Ах да…»

– …А то иногда, честное слово, хочется заорать.

– Если хочется – сходи и поори. Я так иногда делаю! Знаешь конец старой набережной, где болотный кипарис и кладбище? В общем, когда не сезон, туда и не ходит никто. А когда сходишь, прокричишься… ну, как будто легче.

Дул ветер, ледяной, жгучий, такой сильный, что казалось, пронизывал до костей. Небеса менялись столь быстро, что захватывало дух. То выплёскивалось солнце в разрывы туч, то снова всё заволакивало густой пеленой… И волны там, на далёком пляже, бились в берег с такой яростью, что сердце сжималось.

Вита чувствовала себя одновременно обессиленной и взвинченной.

— Если я не сделаю сию же секунду хоть что-то, – пробормотала она, – то я взорвусь.

Та девчонка – Ева – оказалась права. Если в сезон сюда, на дальнюю часть берега, ещё добирались особенно взыскательные туристы, недовольные центральным пляжем с его шумом и водорослями, то сейчас поблизости не было видно ни единого человека. Только песок, буроватые и чёрные плети водорослей, осколки раковин и камни. Над самым горизонтом вздыбился вал иссиня-чёрных туч – там бушевал подступающий шторм, «Агата», как её окрестили в новостях…

Но на город она должна была обрушиться нескоро, ближе к утру.

А выше, над грядой туч, протянулась широкая, ясная полоса чистого неба, лилово-голубая, точно выписанная акварелью. Солнце, пылающий оранжевый шар, медленно опускалось, развернув огненную дорожку, гаснущую лишь у берега. Там, где море превращалось в бурлящий котёл – буруны, пена, неумолчный грохот и торжество хаоса.

«А ведь вдали оно выглядит… почти безмятежным? – пронеслось в голове. – Так же, как я. Если не подходить близко. Если не приглядываться».

Обезумевший ветер налетал порывами, хлестал по лицу, дёргал за волосы, пузырём раздувал юбки; холод пробирал до самого нутра. Гребни, огромные, страшные, вздыбливались на мелководье и всей тяжестью обрушивались на песок. Море с шипением накатывало на пляж, вылизывало его волнами до самого каменного парапета и нехотя отступало.

До следующей волны.

Вита колебалась ровно один удар сердца, а потом перемахнула через ограждение и двинулась навстречу к шторму. Вода захлестнула кроссовки, намочила подол. Лицо стало солёным от брызг. Хрустели ракушки под ногами… Поскользнувшись на водорослях, Вита сделала из чистого упрямства ещё несколько шагов, потом глубоко вдохнула и завизжала на всю мощь лёгких:

— А-а-а! Ненавижу! Чтоб вы все… А-а-а-а!

Она тянула это «а-а-а» так долго, пока не кончился воздух и не закружилась голова. Парадоксально, но после этого напряжение немного отпустило. Чуть отдышавшись, она крутанулась на пятке, пнула подступающую волну, яростно взметнув веер брызг, и заорала снова – прямо в шторм, прямо в темнеющий горизонт:

— А-а-а-а! Почему всегда я? Какого чёрта уступаю я? Почему нельзя хоть раз… хоть один чёртов раз выбрать меня?

Раньше она никогда не разрешала себе злиться. Уговаривала себя, что нужно войти в положение, понять. Не сердилась на маму, когда та раз за разом угождала старшим дочерям, отцу… да просто соседям. За счёт неё, Виты! Поступаясь её нуждами, жизнью, мечтами. Жертвуя удобной дочерью, той, которая не плакала, не упрекала, всегда могла войти в положение.