Книга Осень со вкусом кофе. Коллекция уютных историй, страница 73 – Софья Ролдугина

Тогда это казалось не то насмешкой, не то проклятием.

Сейчас Аслан понимал: старик ещё жалел его.

Из всего выпуска настоящим делом занялась только сутулая, некрасивая девица в толстенных очках. Ещё в самом начале обучения она устроилась помощницей костюмера в театр балета; работала вечерами, денег не просила – платили ей поначалу билетами на спектакли и чёрствыми бутербродами, которые в буфете не распродали. И уже тогда, в первый год, подарила танцовщице, с которой завела робкую, почти одностороннюю дружбу балетки лимонного цвета – из атласа и замши, точно по ноге… А к выпуску обшивала уже всю группу, и костюмер звал её уважительно, по имени и отчеству.

Аслан тогда, чего уж скрывать, позавидовал, хотя и говорил снисходительно, что это бабское занятие.

«Нос-то я по юности задирал, – думал он. – А сам в итоге ничего и не добился».

Поначалу, переехав по распределению, он много шил. И для себя, и для друзей, которых у него в ту пору завелось много. Верней, друзья были не совсем его: это Глеб, разбитной смешливый парень-портной из их училища, распределившийся туда же, в город у моря, легко сходился с людьми, заводил знакомства. Точно пылал в нём незримый свет…

Волшебный маяк, да.

Аслан довольствовался лишь отсветами, но и того хватало, чтоб не оставаться в одиночестве, очутившись в незнакомом городе, вдали от родни. С ним дружили – как бы заодно, в нагрузку, хотя и побаивались из-за высокого роста, пудовых кулаков и скверного нрава. Ещё б не бояться гневливого дурака, который, продув в шашки, швыряет доску об пол!.. А потом появилась, она, Раиса – маленькая, хрупкая, смешливая, со светлыми кудрявыми волосами и глазами, по цвету как море в шторм.

Аслан сам не заметил, как стал в её присутствии говорить тише, мельчить ногами, чтоб идти шаг в шаг, и прятать в карманы тяжёлые ручищи. Сам не понимал, что с ним творится… И лишь когда смастерил пятую, что ли, по счёту пару туфель, выучив Раисины мерки уже наизусть, сообразил, что влюбился. Сделал ей предложение в тот же день; едва не рехнулся от счастья, когда она ответила «да»; рассорился с роднёй, которая пигалицу-невесту не одобрила.

И ни разу за всю жизнь не пожалел.

Раиса – птичка-невеличка – выносила и родила ему шестерых сыновей. Младшего, Даньку, в сорок шесть, когда и не думала уже, что снова станет матерью. Может, потому и любила его, нежданного, не загаданного, больше других. И он к ней был привязан сильней, чем старшие братья: не стал уезжать на заработки и искать лучшей жизни, а остался здесь, при родителях.

Когда Раиса слегла, то в больницу к ней ездил именно младший сын. Выслушивал предписания врачей, водил на процедуры, переворачивал, мыл, носил домашнюю, любимую еду в судочках… Пока он, Аслан, до последнего отказывался верить, что всё взаправду.

И похороны, когда пришёл срок, устроил тоже Данил.

«А я, – подумал мрачно Аслан, – был трус».

— Скажите, уже готово?

Моргнув, он уставился на белые туфли у себя в руках – с ремешком, на низком каблуке-рюмочке, почти такие же, в которых Раиса выходила замуж. Только, конечно, хуже в сотню раз – из тонкой крашеной кожи, с набойками, которые пришли в негодность от одной прогулки, с каблуком из пластика, что мог сломаться в любой момент.

— Готово, – грубовато ответил Аслан, возвращая туфли клиентке, пышной черноглазой брюнетке. – Но я вам прямо скажу: колодка дрянь. Ноги болеть будут. Да и развалятся они скоро.