Книга Ягодка для двух мажоров, страница 19 – Тома Глуб

И я разворачиваюсь и ухожу — уже не так гордо, как собиралась, потому что щеки горят, сердце колотится, а внутри все дрожит от того, как близко он только что стоял.

Перелезаю через плетень. Иду к своим грядкам. Хватаю лейку.

И понимаю, что лето и правда будет длинное.

Очень длинное.

И что мое гордое «не дождетесь» продержалось ровно до того момента, пока Глеб не коснулся моей щеки.

А они это поняли раньше меня.

Вот что самое обидное.

Маша

Весь день я держусь.

Честное слово, держусь. Поливаю, полю, кормлю кур, таскаю воду — и старательно делаю вид, что двух полуголых городских в тети Валином дворе для меня просто не существует. Не смотрю. Не отвечаю на подколки. Каждый раз, когда Рома пытается завести разговор, отвечаю односложно и ухожу.

Гордая. Неприступная. Кремень!

И к вечеру я почти верю, что победила. Что мое «не дождетесь» — не пустые слова.

Почти.

Темнеет, когда я иду закрывать тети Валиных кур. Эти городские их растеряют скорее, чем закроют.

Мама уже вернулась, поужинали, и она отправила меня «помочь соседке по хозяйству, раз весь день где-то носилась». Я бреду через двор в густых синих сумерках, пахнет скошенной травой и остывающей землей, где-то стрекочут первые цикады, и я думаю о своем. И ни о чем, в общем-то.

Курятник в дальнем углу двора, за сараем. Я загоняю последних квочек, задвигаю щеколду — и в темноте, выпрямившись, едва не врезаюсь в кого-то.

— Ой!

— Тихо, это я, — слышу тихий голос Ромы.

Он стоит совсем близко. В сумерках я едва различаю его лицо — только блеск глаз да светлое пятно футболки (хоть оделся, и на том спасибо, а то весь день меня этими торсами доканывали).

— Ты чего тут? — я делаю шаг назад и упираюсь спиной в теплую стену сарая.

— Теть Валя попросила фонарь повесить, — он кивает куда-то в темноту. — А ты чего пугаешься? Я ж не кусаюсь.

— Я не пугаюсь.

— Ага, — он усмехается. — Поэтому к стенке прилипла.

Я хочу отойти. Правда хочу. Но он делает шаг ближе — и вот он уже совсем рядом, и я чувствую тепло его тела в прохладе вечера, и запах — реки, травы, чего-то такого, от чего внутри все сжимается.

— Рома, — говорю я, и голос выходит не такой твердый, как утром. — Мы же договорились.

— Это вы с Глебом договорились, — мягко поправляет он. — А меня там в тот момент, кажется, не очень слушали…

Он поднимает руку. Медленно, давая мне время отстраниться. И кончиками пальцев убирает прядь волос с моей щеки — совсем как Глеб днем, и я мысленно проклинаю их обоих за этот прием, который работает безотказно.

— Я весь день смотрел, как ты делаешь вид, что меня нет, — тихо говорит он. — И знаешь, что? Ты ужасная актриса…

— Неправда…

— Правда… — его пальцы скользят по моей скуле, к подбородку. — Потому что ты краснеешь каждый раз, когда я рядом. Вот как сейчас.

— Это от жары.

— Солнце село час назад…

И мне нечего ответить. Совсем нечего. Потому что он прав, черт бы его побрал, и сердце у меня колотится так, что, кажется, он слышит.

Рома наклоняется. Медленно. Так медленно, что я сто раз успеваю его оттолкнуть, отвернуться, сказать «нет»…

Я не делаю ничего.

Просто стою, прижавшись спиной к теплой стене, задрав к нему лицо, и жду… и сама себя за это ненавижу, и ничего не могу с собой поделать.

И он целует меня.

Совсем не так, как Глеб.