Онлайн книга «Ягодка для двух мажоров»
|
Над полем встает солнце. Роса блестит на траве. Рома ведет меня домой, бережно, как что-то очень хрупкое, и тихо мурлычет себе под нос какую-то ерунду. А я думаю, проваливаясь в полудрему прямо на ходу: один поцеловал меня в реке. Второй несет меня домой на руках, считай… И как мне теперь со всем этим жить — я понятия не имею… 10 глава Маша Утро наступает быстро. Только что, кажется, я закрыла глаза — и вот уже солнце высоко и лупит в окно, петух за стенкой орет так, будто его режут, а в голове кто-то методично бьет молоточком по вискам… Я сползаю с кровати, держась за стену. Ой, мамочки. Вино. Зачем было пить то вино из горла? Зачем вообще я пошла с ними? И тут память услужливо подбрасывает: теплая черная вода, ива, губы Глеба. Я роняю лицо в ладони и тихо вою. Нет. Нет-нет-нет. Этого не было. Я решила, что этого не было. За окном уже вовсю кудахчут куры, а грядки сами себя не польют. Мама вот-вот вернется из райцентра, и если двор будет стоять ненапоеный, мне устроят такое, что вчерашний участковый покажется ласковым… Надо вставать. Надо работать. Голова раскалывается, но хозяйство не ждет. Спасает меня летний душ. Он у нас во дворе — дощатая будочка, бак на крыше, вода в нем за ночь остыла до ледяной. Я становлюсь под него, дергаю веревку — и ахаю, когда холоднющая струя бьет по плечам, по спине, по затылку. И — оживаю. Молоточек в висках стихает. Кожа покрывается мурашками, дыхание перехватывает, а в голове наконец проясняется. Я стою под ледяной водой, запрокинув лицо, и смеюсь — просто потому, что хорошо, потому что лето, потому что мне восемнадцать и вся эта странная, шальная ночь была, кажется, лучшей в моей жизни. Хотя признаваться в этом я никому не собираюсь. Особенно двум городским. Натягиваю старенький топик — тонкий, выгоревший, на тонких бретельках, в нем только по жаре в огороде и париться, — джинсовые шортики, кеды. Волосы заплетаю во влажную косу. Хватаю лейку. И иду воевать с грядками. * * * Свои я поливаю быстро. Дело привычное, руки сами все делают, пока голова отдыхает. А потом, управившись, перелезаю через низкий плетень к тете Вале — проверить, не нужно ли чего, да и… ладно, чего себе врать. Глянуть, как там перевоспитываются столичные. И вот тут я останавливаюсь как вкопанная. Потому что посреди тети-Валиного огорода, между грядок, в семь утра, копаются Глеб и Рома. В одних шортах. Я зажимаю рот ладонью, чтоб не прыснуть. Видок у них… ну, скажем так, городской лоск изрядно потрепало. Рома стоит, опершись на лопату, с видом мученика. Глеб сосредоточенно дергает что-то из земли — кажется, морковь, хотя по тому, как он на нее смотрит, можно подумать, что это его личный враг. Тетя Валя командует с крыльца, как генерал. Я уже открываю рот сказать что-нибудь едкое. И — забываю. Просто забываю все слова разом. Потому что утреннее солнце ложится на них обоих так, что у меня пересыхает во рту. Рома невероятен, на самом деле… Тело баскетболиста — поджарое, вытянутое, с широкими плечами и узкими бедрами. Спина блестит от пота, и когда он поворачивается, я вижу, как под смуглой кожей перекатываются мышцы живота — ровными, четкими гранями. Фиолетовая челка прилипла ко лбу, и он смахивает ее тыльной стороной ладони, оставляя на виске полоску земли, и от этого почему-то становится только… только хуже. Для меня хуже… |