Книга Ягодка для двух мажоров, страница 20 – Тома Глуб

Глеб целовал властно, изучающе, словно ставил клеймо. А Рома — нежно. Легко. Будто пробует на вкус что-то очень хрупкое, боясь спугнуть. Его губы мягкие, теплые, и он целует меня неторопливо, ласково, чуть улыбаясь мне в губы, и от этой улыбки у меня плавится все внутри.

И мое гордое «не дождетесь» рушится.

Просто складывается, как карточный домик.

Мои руки сами тянутся к нему — цепляются за футболку, комкают ткань. Я отвечаю на поцелуй, и слышу, как он тихо выдыхает мне в губы — удивленно, довольно, — и притягивает меня ближе, обнимая за талию. Теплый, надежный, и целует уже смелее, глубже, и я тону в этом, как тонула вчера в реке…

Где-то совсем близко скрипит калитка.

Мы отскакиваем друг от друга. Сердце колотится у горла.

— Машка? — голос тети Вали. — Закрыла кур-то?

— З-закрыла! — выдавливаю я, отступая в темноту, чтоб не было видно моего пунцового лица.

— Ну иди домой тогда, мать заругает, что я тебя допоздна эксплуатирую.

— Иду!

Я разворачиваюсь и почти бегу к плетню — спотыкаясь, путаясь в собственных ногах. А в спину мне летит тихий, довольный голос Ромы:

— Спокойной ночи, ягодка.

Я пропала уже окончательно.

С обоими…

Какая же я дура.

Какая же я… счастливая дура.

Маша

Спать я, конечно, не могу.

Лежу поверх одеяла, уставившись в темный потолок, и слушаю, как за стеной ровно дышит уставшая вернувшаяся мама, как тикают ходики на кухне, как где-то во дворе лает соседская собака. Обычные, привычные с детства звуки. А внутри у меня… настоящая буря, вихрь, который никак не утихает…

Я до сих пор чувствую его губы…

Я прижимаю пальцы к своим губам, как будто так можно поймать, удержать это сладкое, живое ощущение. Мягкое, теплое, неторопливое. «Ягодка», — сказал он мне в спину. И я, дура, всю дорогу до дома улыбалась в темноту, как ненормальная, с этим глупым, теплым светом внутри, который никак не хотел гаснуть.

Переворачиваюсь на бок. На другой. Комкаю подушку, будто она в чем-то виновата.

Не дождетесь

… Я это так гордо сказала утром… Вспоминаю и… И тихо стону в подушку от стыда и досады. Хватило меня ровно до вечера. До теплой стенки сарая и его пальцев на моей щеке, которые перевернули весь мир.

За окном тихо что-то стукает.

Я замираю, затаив дыхание.

Показалось. Ветка яблони, наверное, ветер поднялся…

Стукает снова. Легонько, будто камешком по стеклу, настойчиво и ласково.

Сердце ухает куда-то вниз, в живот, и начинает колотиться так, что в ушах шумит. Я сползаю с кровати, на цыпочках, обходя половицы, чтоб не скрипнули, крадусь к окну. Отодвигаю занавеску на палец дрожащей рукой.

Внизу стоит он.

Рома.

Задрал голову, руки в карманах, и, поймав мое лицо в щелке занавески, расплывается в улыбке — такой довольной, такой наглой и одновременно такой родной, что я готова его убить. И спуститься к нему сию же секунду. Одновременно. Сердце рвется из груди, а ноги уже сами несут.

Он манит меня пальцем, медленно, дразняще.

Я мотаю головой. Одними губами:

— Ты с ума сошел? Мама дома!

Он пожимает плечами. И садится прямо на нашу лавочку у забора. Мол, никуда не тороплюсь, буду ждать тебя всю ночь, если надо.

Ах ты ж…

Я натягиваю тонкий халат прямо поверх пижамки, сую ноги в тапки и, кляня себя и его последними словами, выскальзываю в сени. Дверь открываю по миллиметру — я знаю каждый ее скрип, и просачиваюсь во двор.