Книга Опасный Лесник, страница 33 – Лина Мак

Я посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Дом, — повторил я медленно. — Ты называешь домом место, где издевался и запугивал девочку, которая тебе в дочери годится.

Повернулся к матери Мии, всё ещё стоявшей в оцепенении у двери.

— А вы, — сказал я ей, — решайте сами, с кем жить дальше. Но учтите — юрист, который свяжется с вами на неделе, будет знать все детали. Если решите покрывать его и дальше — это ваш выбор и ваша совесть. Но дочь ваша теперь под моей защитой, и туда вашему мужу хода нет.

Не дожидаясь ответа, развернулся, пошёл искать комнату Мии. Дверей оказалось не так и много. И только одна из них заперта. Слегка постучал и хриплым, срывающимся голосом сказал:

— Открывай. Мы едем домой.

Дверь щёлкнула почти сразу — видимо, стояла за ней, слушала каждое слово через тонкую перегородку. Вышла бледная, с покрасневшими глазами, но с тем проблеском надежды, что окончательно растопил остатки моей злости на неё за молчание.

— Собирай вещи, — сказал я мягче, чем разговаривал последние десять минут. — Такси ждёт внизу, у нас ещё дорога впереди неблизкая.

Она кивнула, метнулась в комнату, начала торопливо запихивать вещи в небольшую сумку и старый рюкзак — тот самый, с которым пришла ко мне в тайгу почти два месяца назад.

Я стоял в коридоре, наблюдая за Виктором, всё ещё не сдвинувшимся с места на кухне, и за матерью Мии, беззвучно плачущей у стены.

— Мия, — попыталась она, когда дочь вышла с собранными вещами, — подожди, нам нужно...

— Не сейчас, мама, — ответила Мия твёрдо, хотя голос всё ещё дрожал от пережитого напряжения. — Может, когда-нибудь потом.

Мы вышли из квартиры, спустились к ожидавшему такси. Мия молчала всю дорогу до аэропорта, лишь изредка поглядывая на меня с благодарностью, осторожностью, и с тем множеством невысказанных вопросов, что ещё предстояло обсудить в долгой дороге домой.

Но это могло подождать. Сейчас главное было — вывезти её оттуда, где ей больше не было места, туда, где начиналось её настоящее будущее.

Мия…

Такси везло нас в аэропорт по утренним пробкам, и я сидела, прижавшись к дверце, украдкой разглядывая профиль Лёши в свете пробивающегося сквозь тонированные стёкла солнца.

Он молчал. За всю дорогу ни слова, только короткое фразы таксисту, и всё. Смотрел прямо перед собой, скулы напряжены, руки сжаты в кулаки на коленях — будто до сих пор не отпустило то, что произошло на кухне у матери.

Я видела его другим. Совершенно другим человеком, чем тот, кого узнала за месяцы жизни в его доме.

Тот Лёша учил меня разжигать костёр, терпеливо поправлял стойку при стрельбе, смеялся над моими шуткам у камина. А человек, что вошёл в квартиру матери час назад пугал. По-настоящему, до дрожи в коленях, хотя угроза была направлена не на меня.

Я видела, как уверенный, властный, привыкший подавлять Виктор сжался, побледнел, потерял весь свой лоск за считанные минуты. Видела холод в глазах Лёши, тот самый, что, наверное, видели враги на войне перед тем, как переставали быть проблемой.

И теперь не знала, как относиться к увиденному.

С одной стороны — облегчение, почти животный восторг от того, что кто-то настолько силён, настолько беспощаден к тем, кто причинил мне боль. С другой — страх. Не перед ним самим, а перед мыслью, что, может быть, эта жёсткость не для меня. Может, это просто исполнение долга перед погибшим другом, и как только долг закрыт, интерес пропадёт.