Книга Чайная роза Босфора, страница 32 – Мария Шарикова

— Хорошо, — сказала я. — Помоги одеться. Что-нибудь подходящее для серьёзного разговора.

Дуняша кивнула и принялась за работу. За эти недели она тоже изменилась: уже не крестилась на каждом шагу, завидев служанок в шароварах, и не ойкала, когда мимо проходила Лейла с неизменной кипой бумаг. Османский дом понемногу принимал нас, и мы понемногу принимали его, правда, каждая по-своему. Дуняша принялась учить турецкие слова у местных служанок и уже могла объясниться на кухне, хотя её турецкий звучал пока как русский с вкраплениями татарского. Я же учила язык по книгам из библиотеки Эмира, благо там обнаружился французско-турецкий словарь, и по расспросам Айше, которая с каждым днём становилась всё разговорчивее.

Кстати, об Айше. С ней у меня за эти недели начало складываться нечто похожее на дружбу, осторожную, с оглядкой, но всё же дружбу. Она приходила ко мне по вечерам, когда дом затихал, и мы сидели в моей комнате, пили чай и разговаривали. Вернее, она задавала бесконечные вопросы о России, о Европе, о том, как живут женщины в других странах, а я отвечала, стараясь не выдать себя слишком глубокими знаниями будущего. Иногда, когда мои ответы звучали слишком уж необычно, она замолкала и смотрела на меня долгим, задумчивым взглядом, но вопросов не задавала. Кажется, она списывала мои странности на то, что я «русская и северная», и это объяснение её вполне устраивало.

С Лейлой отношения оставались сложнее. Я не могла понять её. В сериалах, которые я пересмотрела в прошлой жизни, женщины с таким положением в доме обычно были либо злодейками, либо скрытыми союзницами героини. Лейла не была ни той, ни другой. Она была спокойной, деловитой и неизменно корректной, и от этого ещё более непонятной. Она не делала колких намёков, не пыталась меня задеть, не искала случая остаться с Эмиром наедине, по крайней мере на моих глазах. Но при этом она явно знала о нём то, чего не знала я, и это создавало между нами невидимый барьер, который я пока не решалась перейти.

Эмир… О, Эмир был отдельной темой для размышлений. За три недели нашего брака он ни разу не переступил порог моей спальни. Это, впрочем, меня скорее устраивало, чем огорчало. Я не была готова к физической близости с человеком, которого всё ещё воспринимала как незнакомца, хотя и очень красивого незнакомца. Но что-то между нами менялось, медленно, почти незаметно, как меняется цвет чая, настаиваясь в горячей воде. Он стал задерживаться за ужином дольше, чем требовал этикет. Задавал вопросы, не формальные, как в первые дни, а настоящие: о моём детстве, о книгах, которые я читала, о том, как устроено хозяйство в русских имениях. Он слушал мои ответы с той же напряжённой внимательностью, с какой я сама слушала чайный лист, определяя его качество. И иногда, в редкие моменты, он смотрел на меня так, словно видел перед собой не политический трофей, а живого человека. Это было приятно, и немного пугало.

В это утро, спускаясь в покои Гюльназ-ханым, я размышляла обо всём этом и не сразу заметила, что дом как-то особенно тих. Обычно по утрам здесь кипела жизнь: служанки сновали с подносами, где-то хлопали двери, со двора доносились голоса садовников, а из кухни тянулся запах свежеиспечённого хлеба. Сегодня же всё словно замерло, и только тихий плеск фонтана в холле нарушал эту необычную тишину.