Книга Чайная роза Босфора, страница 19 – Мария Шарикова

Лейла была Лейлой. Этого должно было хватить. Но я знал, что княжне этого не хватит.

В кабинете было сумрачно. Я зажёг лампу, хотя за окном ещё только начинало смеркаться, и сел за письменный стол. Массивный, французской работы, с бронзовыми ручками и зелёным сукном на столешнице. Этот стол я выписал из Парижа пять лет назад, когда вернулся в Константинополь и понял, что не могу работать за низким восточным столиком, поджав ноги и сидя на подушках. Моя мать тогда покачала головой и сказала, что Европа испортила меня. Моя сестра Айше, которой тогда было шестнадцать, принялась вертеться вокруг стола и разглядывать каждую деталь с тем жадным любопытством, с каким она разглядывала всё европейское. И только Лейла, увидев стол, сказала: «Наконец-то. Теперь ты сможешь работать, а не мучиться».

Лейла всегда понимала меня лучше, чем все остальные, включая мою собственную мать. Может быть, именно поэтому она до сих пор жила в моём доме, хотя прошло уже почти четыре года с того дня, когда я привёз её сюда.

Тот день я помнил с такой ясностью, словно он был вчера. Холодный ноябрьский вечер пятьдесят второго года. Я только что вернулся из инспекционной поездки по восточным провинциям и собирался провести вечер дома, в тишине, разбирая накопившиеся бумаги. Вместо этого меня вызвали в порт: таможенная стража задержала судно, шедшее под черкесским флагом. На борту обнаружили девушек. Совсем юных, почти детей, которых везли для продажи на невольничьем рынке. Я должен был оформить бумаги и отправить девушек в приют, но одна из них, самая старшая, отказалась идти. Она держалась за поручни корабля мёртвой хваткой и требовала, чтобы ей дали говорить с командиром. Командиром оказался я.

Девушке было двадцать два года, хотя выглядела она на восемнадцать. Голод и побои делают людей моложе их лет, странным образом. У неё были спутанные чёрные волосы, разорванное платье и глаза, в которых горело такое бешенство, что даже старый таможенный чиновник, повидавший на своём веку всякое, отступил на шаг. Она сказала, что она не рабыня. Она сказала, что она из знатного черкесского рода, что её похитили и что она требует, чтобы её выслушали.

Я выслушал. Она говорила на хорошем французском, с акцентом, но правильном, и каждое её слово дышало такой яростью и таким достоинством, что я понял: она не лжёт. Я проверил её историю. У меня были связи среди черкесской знати, и всё подтвердилось. Её звали Лейла. Её семья была вырезана во время междоусобной войны. Её похитили враги и собирались продать в Константинополе как наложницу. Она провела в трюме корабля три недели, питаясь объедками и ожидая смерти.

Я добился её освобождения. Это было непросто. Черкесские дела в ту пору были запутаны, и никто не хотел вмешиваться. Но я употребил всё своё влияние и в конце концов получил для неё бумаги, удостоверяющие её свободный статус. Я думал, что на этом всё закончится: она уедет к дальним родственникам в Анатолию или примет предложение французской миссии, которая как раз искала переводчиц с черкесского. Но Лейла не уехала. Она попросила остаться.

— Мне некуда ехать, — сказала она тогда, стоя в моём кабинете, в этом самом кабинете, и глядя на меня своими тёмно-медовыми глазами. — Моя семья мертва, мои земли захвачены, мои родственники, если они ещё живы, не захотят меня знать после того, что со мной случилось. Если ты выгонишь меня, я пойду на улицу, и через месяц меня найдут в Золотом Роге.