Книга Чайная роза Босфора, страница 18 – Мария Шарикова

— Эмир, — сказала она, и её голос стал мягче, женственнее, в нём появилась та теплота, которую она обычно прятала за колкостями и насмешками. — Ты мой друг. Может быть, единственный настоящий друг, который у меня остался. И я скажу тебе то, что ты не хочешь слышать: эта девушка может стать для тебя либо большой удачей, либо большой бедой. Всё зависит от того, как ты с ней поступишь.

Я посмотрел на неё сверху вниз. Лейла была ниже меня почти на голову, и сейчас, стоя рядом, она казалась очень юной и очень хрупкой. совсем не той уверенной в себе женщиной, какой она была всегда. Я вдруг подумал о том, как давно мы знакомы, и о том, сколько всего нас связывает, и о том, что никто в этом доме, даже моя мать, не знает всей правды о Лейле. О том, откуда она пришла. О том, что она пережила. О том, почему она осталась здесь и почему я никогда не позволю ей уйти.

— Я не обижу её, — сказал я. — Если ты об этом беспокоишься.

— Я беспокоюсь не о ней, — ответила Лейла и убрала руку с моего рукава. — Я беспокоюсь о тебе. Ты слишком привык всё контролировать, Эмир. Но люди — не армия, и брак — не военная кампания. Здесь не бывает окончательных побед. Здесь бывает только ежедневный труд.

Она повернулась и вышла из гостиной прежде, чем я успел ответить. Её шаги затихли в коридоре, и я снова остался один.

Я стоял у окна и смотрел, как ветер гонит по Босфору мелкую серую рябь, и думал о том, что Лейла, как всегда, попала в точку. Я действительно привык всё контролировать. Я строил свою жизнь, как строят крепость: камень за камнем, продуманно, без слабых мест. Военная карьера. Дипломатическое влияние. Уважение султана. Дом на Босфоре, где всё устроено по моему вкусу и где никто не смеет нарушать заведённый порядок. Мать, которую я почитаю. Сестра, которую я оберегаю. Лейла, которую я защищаю, и которая защищает меня в ответ, потому что мы с ней связаны чем-то, что сильнее крови, хотя никто в этом доме не знает, чем именно, и никогда не узнает, если я смогу это предотвратить.

И теперь в эту крепость вошла чужая женщина. Вошла с высоко поднятой головой и с разговорами о чае, которые поставили под сомнение всё, что я знал о русских княжнах.

Я отошёл от окна и направился к двери. Мне нужно было подумать. А думать лучше всего получалось в маленьком кабинете на втором этаже, куда никто не заходил без моего разрешения и где меня ждали бумаги, требующие внимания: доклады из военного министерства, письма от французского посла, проект нового торгового устава. Всё то, что составляло мою настоящую жизнь и что не имело никакого отношения к женщине, которая сейчас распаковывала свои сундуки в гостевой спальне.

Но когда я поднимался по лестнице, мои мысли снова и снова возвращались к ней. К тому, как она стояла на пристани. Высокая, тонкая, в своём нелепом дорожном платье, с лицом, которое казалось бы безмятежным, если бы не глаза. Глаза, которые смотрели на всё с цепким, оценивающим вниманием. Глаза, которые ничего не упускали. Ни моего холодного поклона, ни настороженных взглядов моей матери, ни присутствия Лейлы на отдельном пуфе.

Кстати, о Лейле. Я почувствовал укол совести, впрочем, сразу же подавленный. Я знал, что должен был представить её княжне. Знал, что её положение в доме выглядит двусмысленным и что любая новая жена, появившись здесь, немедленно начнёт задавать вопросы. Но я не мог заставить себя произнести эти слова. Потому что сказать «это Лейла, она живёт в моём доме» — значило либо солгать, либо сказать правду, которая была слишком опасной. А сказать «это Лейла, моя…» — тут я вообще не знал, какое слово подходит. Она не была моей любовницей, как, вероятно, решила княжна. Но она не была и просто другом, и не была родственницей, и не была никем из тех, кого легко объяснить постороннему человеку за три минуты вежливой беседы.