Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 71 – Лана Фрейтаг

В доме было зябко, печку с вечера не топили, и в окне стояла та серая муть, которая здесь бывает за час до нормального рассвета. Мура сопел за дверью. Дато спал на спине, одна рука за головой, вторая поперек меня, и не пошевелился, когда я подтянула одеяло выше.

Я не считаю себя верующей. То есть я крещеная, у меня где-то в маминой шкатулке лежит золотой крестик, и я знаю, что в церкви надо покрыть голову и не поворачиваться к алтарю спиной. Я заходила туда три раза в жизни, и все три раза мне было неловко, как в чужой квартире. Я не молилась даже на седловине, когда сидела в тумане и считала до ста, а потом еще до ста, и все еще думала, что он вернется.

А вот грехи я почему-то считать умею.

В последнее время, по многу раз в день, ровно и подробно желала своему мужу смерти. Желала мучительной смерти, которую я считала единственным достойным наказанием за то, что он сделал. Я представляла себе камни на серпантине и мокрый асфальт под Зугдиди, и мне от этого становилось спокойно, как от таблетки успокоительного.

Я не верю, что меня свыше может покарать, но он верит. Я чувствую, что в этом доме верят по-настоящему, пусть и не проводят дни в молитвах. И если я хочу того, чего хочу, то нести это на душе придется не мне.

Я убрала руку, а он открыл глаза.

— Что-то холодно, — сказал он.

— Ты замерз?

— Ты замерзла. У тебя пальцы ледяные. — Он подгреб меня к себе, не открывая толком глаз, и я легла щекой туда, где был крестик, он оказался у меня под скулой, и я так и осталась лежать, чувствуя, как он впечатывается мне в кожу.

* * *

Тамрико приехала из Местии в двенадцатом часу, и по тому, как она вошла, я поняла, что она ездила не за краской для Циалы.

Она сбросила куртку на лавку, налила себе чаю, села, и только потом посмотрела на меня.

— Их в Местии нет.

Я поставила чашку и глупо переспросила.

— Совсем нет?

— Совсем, ни целиком, ни по частям. — Она отпила, обожглась, подула. — Я обошла всех, у кого сдают. У Ламары, у Мананы, у той, у которой новый корпус на подъеме. Никто не селил двоих русских на серой машине с тбилисскими номерами. Одну ночь позапрошлую они где-то ночевали, но не здесь, а вчера утром сели и уехали в Зугдиди.

— Откуда ты знаешь, что в Зугдиди?

— Оттуда, что заправка-то одна. — Тамрико пожала плечом. — Гиоргий там стоял, машину видел, они спрашивали дорогу на Джвари. Надя, тут четыре села и одна дорога. Если человек хочет, чтобы никто не знал, где он спит, ему надо ехать в другую страну.

Я сидела и сопоставляла детали, и у меня получалось довольно плохо.

— Он за столом сказал, что они утром сели в Кутаиси и сразу поехали наверх, — сказала я.

— Ну допустим.

— А машина у моста стояла позавчера.

— Ну стояла. — Тамрико держала чашку двумя руками и смотрела в нее. — Циала слепая, но не настолько, чтобы машину с домом перепутать.

Она помолчала, потом мотнула головой, будто отгоняла муху.

— Я тебе другое скажу, и это меня, честно говоря, больше не нравится. Я эту девицу видела, мельком, в окне, когда мимо ехали. Красивая, бледнющая, правда, и худющая, прям как ты, вас в Москве не кормят совсем? Но вот прическа у нее…

— Что с прической?

— Гладко назад забраны и залиты. — Тамрико поставила чашку. — Я двадцать лет головы делаю, я такую укладку за сто метров вижу, это сложная укладка, не простой зализанный пучок, там часа на два работы. Она в горы едет и волосы укладывает.