Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 72 – Лана Фрейтаг

Я попыталась отмахнуться от тревожных мыслей.

— Тамрико, ты сама губы красишь, когда к Лаше в загон идешь. Может, привычка.

— Может. — Тамрико смотрела на меня, прищурив глаза. — Только привычка эта городская и дорогая, а сидит она в холодной машине четыре часа и во двор не выходит. Кто так делает? Тот, кого специально прячут, но зачем-то привезли. Чего ей дома не сидится?

* * *

Дато я нашла за домом, у поленницы. Он колол дрова, скинув куртку, и пар шел от него ровно, как от лошади.

— Дато, позавчера у моста стояла машина, — сказала я.

Он поставил чурбак, ударил, развалил на две.

— Ты сказал, что в летнем доме ночуют охотники из Мазери.

Он поставил вторую, ударил.

— Дато.

Он опустил топор, воткнул его в колоду и повернулся ко мне. Он молча, ровно и вопросительно смотрел на меня.

— Ты мне сказал, что никогда не соврешь.

— Я тебе не врал.

— Значит, это у меня с головой проблемы.

— Были охотники. — Он перевел глаза на топор и снова посмотрел на меня. — В четверг, трое были, из Мазери, ключ им давал Гела, у него спроси. Они ушли в пятницу утром и оставили в сенях гильзы, я их вымел. Машина у моста стояла в субботу ночью. Это два разных дня, Надя, ты их соединила в один, а я тебя не поправил.

— Ты соврал!

— Нет.

— Это ровно то же самое! — Я услышала свой голос и не узнала его. — Ты дал мне поверить в мою версию. Чем это лучше?

— Тем, что я знал, что ты сделаешь, если я скажу правду. — Он вытер ладонь о штанину. — Я бы сказал, что у моста стоит чужая машина и в ней кто-то сидит и смотрит на дом. И ты бы всю ночь не спала, а утром пошла бы вниз смотреть сама. Ты бы пошла, Надя, еще и ночью может быть полезла.

— И что ты сделал вместо этого?

— Я спустился. — Он говорил без снисхождения, поэтому его голос успокоил меня. — Часа в два ночи и спустился. Машину у отбойника оставили, стекла изнутри запотели, значит, сидели долго. Я записал номер и утром отдал его Зурабу, мне доложили, что там сидела женщина. Машину взяли в Тбилиси в прокат, взяли на две недели по московским правам.

У меня во рту стало сухо.

— Ты знал, что там женщина.

— Надя.

— И вчера, когда я стояла в этой башне и смотрела вниз, ты уже знал.

— Да.

— Почему ты молчал, почему ты скрываешь от меня все!

— Я собирал информацию. — Он смотрел мне прямо в лицо и не отводил глаз. — У меня был номер и не было имени и нет до сих пор. С номером к тебе идти незачем, ты бы только испугалась вдвое. Я жду от Ираклия.

— Ты опять решил за меня.

— Да.

— Знаешь, что самое смешное. — Я говорила тихо, потому что если бы громче, то сорвалась бы. — Мне восемь лет решали за меня. Мне решали, где мы живем, куда мы едем и где мне пить кофе. Он заботился обо мне, Дато. Он меня оберегал.

Он сдвинул брови, и между них прорезались две глубокие морщины. Он выглядел усталым, так, как будто не спал уже неделю.

— Я не он.

— Я знаю, что ты не он. Я поэтому и стою здесь и говорю с тобой, а не собираю сумку.

Он поднял топор, посмотрел на него и воткнул обратно.

— Он вчера за столом сказал правду, — сказал Дато. — Что оставил тебя и ушел.

— Я слышала.

— Все слышали. — Он наконец отвернулся, и я поняла, что все это время он держал в себе не вину, а другое. — Надя, он бы не поменял свою историю просто так. Раньше он рассказывал ее в одну сторону, а теперь развернул свою версию при многих свидетелях. Значит, старая версия где-то рвется и он знает где.