Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 68 – Лана Фрейтаг

Он сел спиной ко мне, справа от Дато, ровно на то место, куда с утра поставили лишний прибор. Тамрико несла ему тарелку, и по ее спине было видно, чего ей это стоит. Она поставила тарелку, положила вилку ровно и отошла на два шага, и лицо у нее было гостеприимное и мертвое.

Бебо смотрела на него через весь стол не отрываясь.

Разлили. Гела встал первым и говорил долго, и все слушали, а Никита сидел с полным стаканом и вежливо кивал в такт чужому языку. Потом поднялся отец Георгий, и после его тоста встали все, и Никита встал тоже, и я смотрела сверху на его макушку и ощущалось это как то, что он стоит на моих поминках и не знает об этом.

Потом Дато сказал что-то, и все повернулись к гостю.

Никита поднялся.

— Я не буду долго. — Он держал стакан у груди, и рука не дрожала. — Я здесь по печальному поводу. Осенью в этих горах пропала моя жена.

Повисла липкая пауза. Кто-то перевел вполголоса. По столу пошел тот низкий гул, который у людей одинаковый на всех языках.

— Ее зовут Надежда. — Он сглотнул, и сделано это было хорошо, я бы поверила. — Мы поднялись вдвоем, мы поссорились, и виноват в этом я. Я оставил ее на двадцать минут, чтобы найти связь. Когда вернулся, ее уже не было.

Я перестала дышать.

Он сказал не то. Он всегда, везде, с первого дня говорил другое: что я психанула и пошла вниз одна, а он спустился следом и не нашел. Это была его версия, отработанная, повторенная в отделении под протокол, рассказанная Дато за столом между супом и вторым.

А сейчас он при трех селах сказал правду, ну или половину ее. Ту самую, единственную, мою. Что он ушел, а я осталась.

Я стояла в холодном камне и понимала, что это значит. Он не оговорился. Он переписывает историю, потому что старая где-то треснула, и он уже знает где. Дато отправил ему одну фразу про рюкзак, и человек внизу за месяц собрал новую версию, в которой эта фраза ничего не ломает.

Он не оправдывался. Он готовился.

— Я искал ее шесть дней с отрядом, — сказал Никита. — Мне помогали чужие люди, которые ничего мне не должны. Я хочу выпить за этот дом и за женщину, которой сегодня девяносто. Дай бог ей еще столько, сколько она сама захочет. И дай бог каждому семью, которая пойдет искать.

Он допил стоя. За столом сказали то, что говорят в таких случаях.

Я нашла глазами Дато. Он сидел вполоборота, локоть на столе, и лицо у него было спокойное и приветливое. Он тоже услышал.

Мне стало легко и пусто, как в овраге, когда закончилась истерика, и я вдруг поняла простую вещь, которой не понимала все эти месяцы. Он действительно считал себя хорошим человеком, с которым случилось несчастье. Он сам себе все объяснил давно, версия вышла удобная, теплая, без сквозняков, и он в ней живет, и правду он теперь может говорить спокойно, потому что она ему больше не мешает.

Потом он полез в нагрудный карман за телефоном.

Я увидела это движение сверху, и у меня внутри все оборвалось раньше, чем я поняла причину.

Он нашел что-то на экране и протянул телефон соседу.

Эту фотографию я знала лучше, чем свое лицо в зеркале, потому что сама ее выбирала и сама обрезала: я на смотровой в Тбилиси, в белой рубашке, смеюсь, волосы лезут в рот от ветра. Он снимал меня за несколько дней до Сванетии.

Телефон пошел по рукам.

Он шел от человека к человеку, и каждый смотрел, качал головой, цокал и передавал дальше. Гела смотрел долго и что-то говорил. Циала поднесла экран к самому носу и держала так секунды три, и я стояла, вцепившись в камень, и молилась, чтобы она видела так же плохо, как о ней говорят.