Книга Ловелас. Том 9, страница 70 – Илья Взоров

Враньё от первой буквы до последней. Источник у меня был один: будущее. Книжки и пара документалок на Ютьюбе под пиво. Но Майк этого знать не мог. Зато он знал, что я недавно вернулся из Москвы с орденом и что помогать мне велел лично Лаврентий Павлович.

Майк кивнул.

— Я свяжусь с Центром. Надо получить санкцию. Такие вещи решаю не я.

— Сколько ждать?

— Сколько потребуется. Вам позвонят из пиццерии, уточнят заказ. Скажут пепперони — санкция есть. Маргарита — отказ.

Он встал и выдернул шнур. Ящик ещё погудел и затих.

Он закрыл коробку, сунул её под мышку и ушёл.

Я же мысленно потёр руки.

Скандал начнётся в Европе. Какая-нибудь швейцарская или шведская бульварщина, подальше от коммунистов, чтобы никто не подумал на Москву. Перепечатают лондонские таблоиды, они на такое падки и жрут все, что дают. А здесь мы все это в наших газетах и на ТВ аккуратно подсветим. Многословными опровержениями, праведным гневом. «Европейские клеветники посягнули на честь директора ФБР!» — шапка на всю полосу, а ниже, петитом, подробный пересказ того, что именно клеветники понаписали. Опровергать ведь надо предметно. Пятнадцать ежедневных газет, радио, HTV. Чем громче мы будем защищать Эдгара, тем меньше от него останется. Говард попробует возразить? Пусть публично выступит против защиты своего лучшего друга.

На прошлой неделе в прессе писали, что Айк подписал Указ номер 10450. Гомосексуальность официально записали в «половые извращения», а гомосексуалистов объявили угрозой национальной безопасности. Работать в госорганах им теперь запрещено, от Госдепа до последней почтовой конторы в Айдахо.

Интересно, а он сам знал, что творится в ФБР, когда это подписывал?

* * *

Рокко перезвонил на следующий день, утром. Оливия просунула голову в дверь кабинета, поправила подол своей смелой юбки, сказала:

— Кристофер, Лас-Вегас на второй линии. Мужчина. Говорит, вы ждете звонка. Соединять? Он не представился.

— Обязательно.

Я снял трубку.

— Кристофер.

Ни «рагаццо», ни хохота. Напряженный такой голос.

— Я сильно удивлён.

— Чем, мистер Рокко?

— В пятницу я сказал про тебя людям дона. Думал, он месяц будет молчать, он всегда берет паузу, никогда не решает сразу. А сегодня в семь утра он звонит мне сам. Сам, понимаешь? Мне дон за двадцать лет звонил четыре раза, и два раза из них — чтобы передать соболезнования и деньги на похороны.

Помолчал. Ему явно было обидно.

— Сегодня вечером у семьи праздник. Первое причастие сына капо дона. Мистер Лучеззе ему крёстный, мальчик у него вместо внука. Дон приглашает тебя к себе. Записывай. Лидо-Бич, Лонг-Айленд. Ройят-стрит, семьдесят четыре. К семи. У ворот скажешь, что от Рокко, тебя пустят.

— Буду. Спасибо, Рокко, с меня причитается.

— Костюм надень тёмный. Дон не любит пижонов.

Щелчок.

Тюдор на запястье показывал без пятнадцати десять. Я рассчитывал на неделю ожидания, посредников… А дон зовёт к себе в дом, на семейный праздник. Так либо проявляют очень большое уважение, либо очень большое любопытство. Еще вариант — дону уже кто-то рассказал про заказ Профачи, и он хочет посмотреть на меня, пока я ещё живой.

Я поднял трубку, сказал Оливии, чтобы вызвала Хэнка. И через пять минут Олсен был уже у меня в кабинете.

— Ты же католик, Хэнк?

Он похлопал себя по нагрудному карману. Там лежали те самые чётки, которые он в камере гонял между пальцами, как фокусник монету.