Книга Мера всех вещей. Убийство в замке Сфорца, страница 67 – Марко Мальвальди

— Отец, простите меня, но я не намерен оставаться в одном зале с грубым богохульником.

Тут повисло тяжелое молчание, которое было нарушено слугой, появившимся в дверях.

— Синьора графиня…

— Говорите, Корсо.

— Прибыли музыканты герцогской капеллы и посланники его христианнейшего величества. Герцог де Коммин, синьор Перрон де Баш и еще два господина, чьих имен я не знаю.

— Благодарю, Корсо. Разместите их в музыкальном салоне.

— Леонардо, Леонардо, когда же вы научитесь держать язык за зубами?

Чечилия Галлерани, держа вышивку на коленях, смотрела на Леонардо, качая головой. Леонардо, сидя перед ней в своем обычном деревянном кресле с тканевой обивкой, держал сложенные руки на сомкнутых коленях. В комнате, кроме них, была только Тереза. Двое священнослужителей ушли без единого слова: брат Джоаккино с высоко поднятым подбородком, а отец Диодат – извинившись перед хозяйкой дома. Жоскен Депре же удалился в салон, чтобы встретить музыкантов и французских послов, причем спешка и учтивость его смешались в равных пропорциях.

— Мне очень жаль, графиня. Я и представить не мог, что подобное интеллектуальное рассуждение могут принять за богохульство против Всемогущего. Я уже несколько месяцев посещаю ваш салон и всегда восхищался умом ваших гостей, умеющих говорить о философии. К тому же мне показалось, что отец Диодат – не впервые на ваших встречах.

— О, вовсе нет. Он у меня не впервые. И всегда проявляет себя человеком выдающегося ума и вместе с тем ревностным защитником Святой Римской церкви. Но он никогда не лицемерил. Возможно, это моя вина, но мне было любопытно узнать этого брата… О нем весь город говорит, и я была в этом не одинока, правда, Тереза?

— О нет, вовсе нет, синьора графиня. В Бролетто только и говорили, что о его проповедях. Но я не думала, что он такой… такой…

— Это я понимаю, понимаю, – сказал Леонардо, подняв кверху ладонь. – Нашему чувству справедливости всегда льстит, когда мы слышим, как мечут стрелы в злодеев, при условии, что те, кого называют злодеями, – не мы, а кто-то другой. Но это именно тот тип христианина, что не читал притчу из Евангелия и, ослепленный бревном в собственном глазу, возжелал увидеть сучок в моих рассуждениях. Как будто в стенах Милана и без того не было в достатке злодейств, как будто нужно было выдумывать их с чистого листа.

— Вы говорите о том бедняге, что был сражен божественным гневом?

— Божественный гнев тут ни при чем, моя дорогая Тереза. Тот человек умер, задушенный человеческой рукой, и по причинам, полагаю, весьма неблагородным. И еще я полагаю, что эта история может привести меня к гибели, если я не найду объяснения сему деянию.

Девушка сильно покраснела, а Чечилия вздрогнула – глагол, который все же необходимо использовать, описывая реакции дамы в историческом романе. Тем более – если действие происходит в эпоху Возрождения.

— Вы это серьезно?

— Увы, графиня, человек, у которого отняли жизнь, был моим несчастным учеником в мастерской.

— Вашим учеником?

— Тем, кто был им когда-то. Его звали Рамбальдо Кити.

— Рамбальдо Кити. Я не знаю его. Вы когда-нибудь говорили о нем?

— Не называя по имени, синьора графиня.

— Теперь я понимаю. Это был тот негодяй, что заплатил от вашего имени фальшивыми монетами, верно?