Книга Лучше не знать, страница 75 – Виктория Шмелева

— Ишь, раньше-то словечка не дождешься, а теперь вон, каша во рту, словно простыню жуешь! А ну, говори четче, ничего не разберу!

Федор останавливался, старался замедлиться, но через минуту речь опять ускорялась. Он уставал от этих ускорений и замедлений ужасно, сильно потел, пил воду целыми стаканами, а к вечеру, если говорить за день приходилось много, просто валился с ног. Валентина Владимировна напомнила матери, что неплохо бы все-таки отвести мальчика к логопеду, но та только отмахнулась: мол, сам болтать научился, значит, и дальше сам справится – чай, не артист какой!

Дядя Степан предложил другое решение. Теперь, прослушав сказку, Федор должен был пересказать ее своими словами – медленно, с чувством, будто его слушали другие дети.

— Федяка, помнишь дядю Володю? Который «Спокойной ночи, малыши» ведет?

— Конечно! – Федор обожал эту передачу, хотя мультики в ней заканчивались слишком быстро.

— Давай поиграем, что ты – это он! Вот представь: ты ведешь программу, и все, даже самые маленькие, должны понять, что ты говоришь, каждое слово. Рассказывай сказку, как он! Только не забывай останавливаться и дышать.

Такая важная роль пришлась Федору по душе. Он настолько увлекся игрой, что, даже оставшись в одиночестве, репетировал перед зеркалом, копировал жесты диктора, делал выразительные паузы. Дядя Степан объяснил, что это называется «создать интригу». Неожиданно, но очень скоро произносить слова стало легче. Оказалось, что торопиться необязательно, ведь все зрители внимательно слушают сказку и обязательно дождутся конца. Даже мать, обычно скупая на похвалы, обратила внимание на успехи сына:

— Гляди, как навострился! – Она кокетливо посмотрела на дядю Степана. – Может, и в телевизор его возьмут, а?

Но больше всего Федору нравилось, что дядя Степан называет его Федякой. Это было как-то серьезно, по-мужски. С тех пор Федор тоже именовал себя так и подмигивал, глядя в зеркало.

Отец после той злополучной рыбалки уехал навещать одних приятелей, потом других, потом к родственникам в Омск, да так и не вернулся. Мать стала дерганой, часто злилась и жаловалась по телефону подружкам. Когда приходил дядя Степан, она принаряжалась, распускала волосы, обязательно усаживала его пить чай, угощала, громко, неестественно смеялась, говорила протяжно, незнакомым переливчатым голосом. Но дядя Степан при ней терялся, опускал глаза, чай хлебал для виду, без удовольствия (уж в этом Федор разбирался!) и норовил побыстрее сбежать. Поэтому Федор предпочитал общаться с ним днем, пока мать была на работе.

Когда дядя Степан навещал его вечером и читал книжку при свете настольной лампы, Федор снова видел тонкий радужный отсвет по контуру фигуры, будто кто-то обвел дядю Степана светящимся мелком. Если смотреть на контур долго и пристально, то начинала болеть голова, и приходилось часто смаргивать, поэтому Федор зажмуривался. Но и под прикрытыми веками контур еще какое-то время был виден и напоминал рисунок на темном асфальте.

У других людей Федор ничего подобного не замечал, хотя щурился и косился на разные лады. Он хотел было поговорить об этом с дядей Степаном, но все не решался.

— Что ты жмуришься? Глаза болят? – спросил его однажды тот.

Федор кивнул, шмыгая заложенным носом.