Книга Барби для Деревенщины, страница 4 – Татьяна Герасимова

— Полегче, — бурчит он, придерживая меня за локоть, чтобы я не рухнула в грязь из-за своих неустойчивых туфель.

Я одёргиваю подол платья, стараясь не смотреть на грязные пятна, которые украшают нежную ткань, и гордо вскидываю подбородок, чувствуя, как внутри меня поднимается волна протеста.

— Кто ты такая и откуда вообще взялась на мою голову? — требовательно спрашивает мужчина, скрестив на груди мощные руки и сканируя меня с ног до головы своим пристальным, суровым взглядом.

А я упрямо поджимаю губы, вовсе не собираясь рассказывать ему о себе и о том, что меня бросили ночью в лесу из-за нелепой ревности.

Ни за что!

Моя гордость итак растоптана, и я не позволю увидеть ему мою слабость.

— Это не ваше дело, — проговариваю ледяным тоном, тут же отворачиваясь. — Я просто... заблудилась.

— Заблудилась она, — саркастично хмыкает он, заставляя мои щёки вспыхнуть алым заревом. — В модельных туфлях по бездорожью. Очень правдоподобно.

В этот момент на крыльцо небольшого бревенчатого дома выходит очень энергичная старушка. Она щурится от солнца, смотря в нашу сторону. И я ощущаю, как от неё исходит то самое тепло, которого мне так не хватало прошлой ночью.

— Митенька, что за шум с утра пораньше? — спрашивает она мягко у рядом стоящего со мной мужчины. — Батюшки, свет! Никак гостья у нас! — всплёскивает добродушная женщина руками.

— Никакая она не гостья, ба. Просто случайная прохожая, — раздражённо отзывается Дмитрий, закатывая глаза. — И она уже уходит.

— Куда ж она пойдёт? — возмущается старушка, проворно спускаясь по ступенькам и подходя ко мне. — Посмотри на неё. В чём только душа держится! Бледная, испуганная, вся дрожит. А платье-то, платье... Ох, беда.

— Ба, я не собираюсь разводить здесь филиал службы спасения. Мне лишние проблемы не нужны, — пытается снова воспротивиться ей внук.

Но, глядя со стороны, мне кажется это совершенно бессмысленным.

Его, конечно, можно понять. Судя по мужскому колючему взгляду и закрытой позе, видно, что женщин он, мягко говоря, недолюбливает. И от него за версту веет суровой холостяцкой категоричностью, смешанной с какой-то старой, непрошедшей обидой.

— Помолчи, остолоп! — цыкает на него бабушка и ласково берёт меня за руку. — Пойдём в дом, милая. Я как раз блинов напекла. Как звать-то тебя?

— Ева, — тихо отвечаю я, внезапно чувствуя ком в горле от этого простого человеческого участия.

— Красивое имя. А я баба Нина. Пойдём, Евочка. А ты, Дима, не стой столбом, воды принеси, — бросает она ему через плечо.

Дмитрий тяжело вздыхает, всем своим видом показывая, насколько он недоволен моим присутствием, но перечить бабушке, единственному близкому человеку, не смеет.

Перед тем, как зайти в дом, я осмеливаюсь бросить на него свой самодовольный взгляд, чувствуя, как внутри меня поднимается маленькое, но такое сладкое чувство победы, и делаю уверенный шаг в сторону крыльца.

И даже не сразу осознаю, как мой идеальный итальянский каблук, не выдержав столкновения с суровыми деревенскими реалиями, застревает между камней и с жалобным хрустом отламывается, оставляя мою ногу в неестественном смехотворном положении.

Я теряю равновесие, нелепо взмахиваю руками, и чудом удерживаюсь на ногах, чувствуя, как внутри меня поднимается волна безмерного унижения.