Книга Пленница дворцовых тайн, или как объявить шах фаворитам престола, страница 2 – Есения Серафим

— И как же она по нему прошлась, Генрих? — Меншиков подался вперёд, его ноздри хищно раздулись от утробного упоения. Называть барона Андреем Ивановичем он в личных беседах брезговал, упрямо возвращаясь к его немецкому имени.

— Она чеканила латынь, как приговоры, — Остерман лениво заглянул чашку. — Объявила, что легитимность деторождения зависит от непорочности матери, а всё, что зачато в тайном грехе и кабацком угаре — порченое дитя, которое угасает в первые же дни, гния и покрываясь язвами. Сказала, что нахрапистые мужчины, ведомые гормонами, чаяли силой привязать к себе дам, крича о младенцах, но империя таких кавалеров на плаху отправляла, а девиц — в монастырский подвал.

Меншиков оглушительно, раскатисто расхохотался на весь кабинет, хлопая себя ладонью по бедру так, что звенели ордена.

— Ай да Машка! Ай да ведьма молдавская! — хохотал диктатор, и его глаза бешено сверкали от восторга. — Так умыть Ваньку Долгорукова! Щенок-то небось бледнел да кулаки сжимал? То-то же! Решил, фаворит недоделанный, что раз Пётр за его кафтаном ходит, так ему всё дозволено? Отец его, старый князь Алексей, спит и видит, как бы сынка повыше пристроить, а тут девка его латынью в сугроб раскатала!

— Не зря всё-таки покойный император Пётр Великий её подле себя держал, — Остерман потёр переносицу.

— Да не за ум её старый царь держал, Генрих! — Меншиков раскатисто снова захохотал на весь кабинет, хлопая себя ладонью по бедру. — А за то, как лихо эта черноволосая девка задом перед ним вертела ради молдавских надежд!

— Может, и задом, Александр Данилович. Но ваша радость преждевременна, Светлейший, — ледяным тоном осадил его Остерман, аккуратно опуская чашку на блюдце. Звук фарфора сухим щелчком оборвал смех Меншикова. Барон прищурился, и его голос зазвучал прагматично и строго. — Вы изволите видеть здесь лишь бабью склоку и уязвлённое тщеславие фаворита. А я умею читать между строк. Нас должен волновать совсем иной контур.

— Это какой ещё контур, Генрих? — Меншиков мгновенно перестал улыбаться. Его брови грозно сдвинулись к переносице, а в голосе проступила былая волчья хватка. Он подошёл к креслу немца, нависая над ним всей своей массивной фигурой. — Говори прямо, не крути свои вельможные петли.

— Извольте включить трезвый ум, Александр Данилович, — Остерман поднял на него свой бесцветный, пронизывающий взор. — Сейчас она своей красой и умом уже всю долгоруковскую шваль умыла, раскатав фаворита в щепки. И меня беспокоит то, что она ведь этими заумными римскими законами прямо вбивает в неокрепший мозг цесаревича мысль, что союз без одобрения Кабинета и старших в роду — государственное преступление! Она лепит из Петра правителя, который завтра вас за вашу нахрапистость под указ подведёт! Она контур безопасности вокруг вашей дочери Марии рушит, ломая помолвку с цесаревичем! Ежели девка продолжит так высоко летать подле престола — наш уклад разлетится быстрее, чем вы успеете подписать новые депеши.

Меншиков замер, и его лицо мгновенно налилось опасной, багровой кровью. Слова Остермана попали точно в яблочко. Диктатор империи слишком прочно держался за мысль выдать свою Машку за малолетнего Петра, дабы намертво запереть престол за своим кланом. И появление во фрейлинском корпусе Натальи Алексеевны этой пугающе умной, наглой молдавской девицы, которая вертит пажами, учит цесаревича латыни и диктует свои законы престолонаследия, становилось смертельной угрозой.