Книга Брошенная жена правителя Севера, страница 157 – Ри Даль

У него на ресницах что-то блеснуло.

— И я тебя прощаю, — закончила я просто. — Я тебя прощаю, Хальдрим. За всё.

Он долго не мог сказать ничего. А потом притянул меня к себе. И обнял. И спрятал лицо в моих волосах. Я обняла его в ответ, прижалась к нему всем телом и держала его так, пока он не выровнял дыхание.

Когда он наконец поднял лицо от моих волос — у него глаза были красные, но в них уже было совсем другое. Не тяжёлое. Не страшное. Что-то светлое, тихое, почти удивлённое — как будто он сам не верил в произошедшее.

Я не дала ему ничего сказать. Я наклонилась первой и поцеловала его. Хальдрим коротко выдохнул, и страсть наша наконец хлынула в полную мощь.

Если в первую нашу близость Хальдрим был ещё несмелым, словно боялся себя самого, то теперь в нём не было ни робости, ни сомнения. Он знал, что я его. А я знала, что он мой. И эта взаимная уверенность сделала всё, что между нами происходило, ещё теснее, ещё теплее, ещё жарче.

Где-то у нашего малого очага спокойно посапывал во сне Исульф. Где-то за деревянной решёткой окна шёл тихий, северный снег.

Потом, ещё долго, может быть, до рассвета, мы лежали, обнявшись, без сна. Хальдрим осторожно водил пальцами по моему плечу, по ключице, по линии моего подбородка — словно учил наизусть всё, чего раньше не разглядел. Я лежала у него на груди, слушала, как у него бьётся сердце, и думала о том, как удивительно устроено в этом мире всё.

— Гайлина. — Он тихо позвал меня в темноту над моими волосами.

— Я тут.

— Я тебе хочу сказать ещё одно. Если ты не устала меня слушать.

— Я тебя слушать не устану никогда, Хальдрим Стормольф.

Он коротко усмехнулся.

— Я хочу тебе пообещать. Прямо сейчас. Чтобы ты потом, когда я опять буду собой и буду глуп, ты могла мне это вернуть.

— Что пообещать, Хальдрим?

— Я буду тебе верным. До последнего своего дня. Я обещаю это перед всеми богами мира, перед нашими с тобой будущими детьми и перед твоим отцом, перед памятью моего отца. Я не подниму на тебя руки. Я не положу к себе в постель другую женщину. Я не сделаю ничего, что заставит тебя пожалеть, что ты сегодня сказала «останься». Слышишь меня, Гайлина?

— Слышу, Хальдрим.

— Я знаю, что слова стоят дёшево. — Он чуть приподнялся, чтобы посмотреть мне в лицо. — Я знаю, что ты мне сейчас не должна верить. И я не прошу тебя верить. Я прошу только одного: разреши мне дальше тебе это доказывать. Каждый день.

Я подняла руку и провела по его щеке тыльной стороной кисти.

— Я разрешаю.

Хальдрим закрыл глаза. Снова положил голову мне на грудь.

Мы так и заснули.

И я знала, засыпая, что вот этой ночи у меня больше никто никогда не отнимет.

В этом году весна пришла в Нордхальм поздно. Сначала на южных скатах крыш появились тёмные мокрые подпалины; потом по ночам стало слышно, как с краёв соломы тяжёлыми, ровными каплями течёт растаявший за день снег; потом ушёл лёд из малого ручья, что бежал у западной стены Тундгарда, и вода звонко зашумела по гальке. К исходу первого тёплого месяца, который нордары называли «месяцем рыбьего гона», лёд на фьорде окончательно тронулся, и большие тяжёлые льдины, чёрные изнутри, медленно поплыли с приливом к открытому морю.

Это значило одно: моему отцу пора было домой.

Владыка прожил у нас всю зиму; за это время он сросся с Тундгардом так, как, признаться, я не ожидала. Он по утрам ходил с Торстеном на лёд проверять расставленные на хищную рыбу снасти и быстро освоил нордарские словечки, которые в волховийском языке не имели соответствия; он сиживал по вечерам у нашего малого очага и пил со старым жрецом тёплое вино, и они подолгу говорили о богах — о своих и о наших, и удивительным образом находили в обоих пантеонах гораздо больше схожего, чем они могли бы подумать.