Книга Брошенная жена правителя Севера, страница 121 – Ри Даль

Хальдрим даже не вздрогнул. Только мышца у него под кожей короткой волной прошла к шее и сразу же успокоилась.

— Больно?

— Терпимо.

— Это потому, что ты ничего не знаешь о настоящей боли.

Он коротко рассмеялся.

— Я столько раз был в бою, Гайлина, что ты, кажется, преувеличиваешь моё невежество. Я очень многое знаю о боли, можешь мне поверить.

— Я не о такой боли, — я снова обмакнула полоску, снова провела. — Бой — это совсем другое. Бой происходит и заканчивается. А есть боль, которая остаётся надолго. Иногда — на годы. И вот её мужчины переносят гораздо хуже женщин.

— Что же это за боль?

Я посмотрела ему прямо в глаза и ответила:

— Боль за любмых людей.

Хальдрим только фыркнул и отвернулся. А я не утерпела, чтобы не спросить:

— Зачем ты сегодня это сделал, Хальдрим? Зачем рисковал собой?

Он некоторое время молчал, всё также не глядя на меня. Затем произнёс:

— А разве я мог поступить иначе?

— Не знаю... Ты же... — я не договорила и потупила глаза.

Хальдрим наконец повернулся и смерил меня взглядом. Я полагала, он сейчас начнёт допытываться, вызнавать и не успокоиться, пока не получит ответ, который я не хотела произносит вслух. Однако он спросил о другом:

— Где ты этому научилась? Лекарству.

Я поразмышляла, что ему сказать, и заговорила так, словно отвечаю на самую обычную застольную беседу:

— Дома, конечно. В Лясовице всегда жили старые знахарки. Одна из них и научила меня разным премудростям.

Я говорила всё это спокойным голосом и удивлялась сама, до чего складно у меня выходит. На самом деле я не знала ни знахарки, ни как реальная Гайлина училась врачевать. Её детство я помнила обрывками — возможно так, как Гайлина сама помнила о себе. Но в её воспоминаниях не сохранилось подобных эпизодов. Знахари, разумеется, были, но Гайлина не умела того, что умела я. Свои знания я получила из своей прошлой жизни. Однако получилось похоже на правду. Хальдрим, во всяком случае, поверил.

— Это удивительно, — после некоторого молчания сказал конунг. — Я никогда раньше не слышал, чтобы дочь Владыки сама училась знахарству. Из той среды, к которой ты принадлежишь, девушки обычно ничем подобным не интересуются — они интересуются нарядами, песнями, тем, как обворожить будущего мужа. И, в крайнем случае, верховой ездой.

Я перестала промокать рану и подняла на него глаза.

— Это, — сказала я с самой невинной интонацией, — не Виндис ли ты сейчас описываешь, Хальдрим Стормольф? Уж не сравниваешь ли ты меня с ней?

Он застонал. Действительно застонал, словно от настоящей боли.

— Ну вот, опять. Гайлина. Я и слова о ней не сказал.

— А мне сдаётся, — я снова провела по ране, — ты сам никогда о ней толком не забывал.

Это сорвалось у меня с языка прежде, чем я успела придержать собственные слова, и я тут же мысленно обругала себя. Совсем не время было сейчас лезть в эту больную, скользкую тему — после всего, что мы с ним за последние недели вместе вытерпели, упрекать его старой обидой было низко. Но слова уже вылетели, и я ничего не могла с ними поделать. Оставалось только смотреть на Хальдрима с самым невозмутимым выражением и ждать, как он ответит.

Он помолчал, наклонив голову. Потом, глядя не на меня, а куда-то поверх моего плеча, в неровный свет светильника, сказал тихо и неожиданно серьёзно: