Книга Там, где крадут сердца, страница 71 – Андреа Имз

Так, значит, слухи о сиротах, которые без следа исчезают в городе, оказались правдой, да еще куда более страшной, чем рисовалось нам в детстве. Я моргнула.

— Значит, вас похитили и превратили… вот в это?

— Нет. – В голосе волшебника зазвучало нетерпение, словно я не понимала простых вещей. Может, так оно и было. – Не похитили. Скорее всего, купили, как покупают полено, чтобы что-нибудь из него выстругать, или муку, чтобы испечь из нее хлеб. Пока я рос, отец много лет вытачивал меня для своих целей. Я перестал быть тем мальчиком, как горсть муки в каравае хлеба перестает быть просто мукой.

Интересно, подумала я, что значит быть караваем хлеба, как он выразился, – пропеченного, прекрасного, тогда как мы, остальные, считаемся всего лишь сырым тестом. Смущают ли его вообще такие суждения – или он настолько отдалился от людей вроде нас, что даже не думает об этом? Однако я не могла скрыть своего ужаса:

— Кто же продаст ребенка?

Волшебник взглянул на меня:

— Ты удивишься. В твоей деревеньке такого, может, и не происходит, но в большом городе все иначе.

— И ваш отец покупал детей? Покупал, чтобы сделать из них… вас? И ваших сестер?

— Да.

Я посидела, обдумывая его слова, и спросила:

— Зачем вы мне это рассказываете?

Он посмотрел на меня:

— Ты рассказала мне о своей матери.

— Значит… Это портрет того, кем вы были? – медленно проговорила я.

— Может быть. Я нашел его на рынке. Художник сделал несколько набросков с местных ребят, а через много лет решил продать кое-какие старые холсты. Этот показался мне очень похожим, и я решил, что это он и есть.

Я снова всмотрелась в портрет. Никакого сходства я не заметила, но, с другой стороны, совершенное лицо Сильвестра и выглядело не вполне человеческим. Оно точно не напоминало ни одно лицо, какие мне случалось видеть. Лица моих односельчан-мужчин с годами все больше походили на проросшую картошку.

В голове теснилось множество вопросов, но мне не хотелось расспрашивать волшебника слишком уж настойчиво: я боялась, что он замкнется.

— Вы сказали, что ваш отец сотворил вас. Как?

— Это был сложный процесс. Он создал всех нас. Меня. Клариссу. Других моих сестер. Всего нас тринадцать. После превращения мы обрели волшебные способности, а потом отец много лет учил нас обращаться с ними. Потом мы пришли в возраст, и отец счел, что мы готовы к самостоятельной работе.

Значит, не меньше тринадцати детей были украдены или куплены, а потом в ходе некоего магического процесса – от этого безобидного, казалось бы, слова у меня свело желудок – превращены в могущественных волшебных делателей.

— И вы были единственным мальчиком?

— Не единственным. Но единственным, который… сумел научиться. Отец и раньше пытался обучать детей мужского пола, но, видимо, я оказался единственным, кто «впитал», как он выражался. Думаю, он не ожидал этого от меня. Двенадцать – прекрасное надежное число. А тринадцать…

— «Впитал»?

— Вероятно, прочие попытки с треском провалились.

— А что произошло с детьми, которых он использовал? У которых не получилось?

— Не знаю. Он мне не говорил.

Противно было думать, что́ это может означать. Я передернулась. Как можно смотреть на ребенка как на предмет купли-продажи – хуже того, как на что-то, что можно разобрать и собрать заново? Вряд ли «неудачные» дети снова радостно разбежались по улицам, вернувшись к прежней жизни, полной щенков и тачек с яблоками.