Книга Там, где крадут сердца, страница 134 – Андреа Имз

Грохот поднялся неописуемый. К звуку бьющегося стекла примешивался еще один, тошнотворный мокрый звук, с которым освобожденные сердца шлепались на пол – с таким звуком сыплется из сетей в лодку рыба.

Кларисса завопила – наверное, не только из-за того, что на ее нарядное платье полетела липкая масса, но и из-за загубленных сердец. На минуту она забыла обо мне, и я бросилась к двери, поскальзываясь на вязкой золотистой жидкости и стараясь не смотреть на пол: под ногами хлюпали и брызгались сердца.

Сами по себе они были безвредными, но при взгляде на мягкие дряблые комочки, полуразложившиеся, бледные после жидкости, замшелые от зелено-серой плесени, я снова почувствовала, что меня вот-вот вырвет.

— Дура! – завизжала волшебница. – Решила, что сможешь убежать?

Вокруг нее воронками начала взвихриваться энергия. Сердца, плававшие в ближайших банках, обратились в прах. Я ощутила в воздухе металлический привкус волшебства, как от надвигающейся грозы, и оглянулась.

Волшебница простерла руку – в великолепном, расшитом блестками рукаве тонкие, составленные в совершенную конструкцию косточки запястья, маленький сложный механизм; ее рука, унизанные кольцами пальцы казались шедевром какого-то гения. Великолепная рука: покрытые красным лаком ногти, вытянутые пальцы готовы к прикосновению.

Кларисса снова обрушила на меня всю мощь своих чар, и я ничего, ничего не могла поделать. Я оцепенела. Кларисса направилась ко мне свободно-грациозным шагом. Все сделалось золотистым и сладким, как мед. Сейчас она вынет остатки моего сердца, как благородная дама вынимает из клетки канарейку: подставляет ей палец, слушает песню. Все будет безболезненно, почти прекрасно. Мне так этого хотелось.

Нет.

Я стряхнула наваждение и вспомнила: у меня ведь есть секач, а Кларисса уже близко, и можно пустить его в ход. Я обхватила рукоять покрепче и, когда волшебница дотронулась до моей груди, рубанула ее секачом.

Я рубанула секачом Клариссу, а вместе с ней всех тех красоток, которые смеялись и ехидничали надо мной или жалели меня. Я воткнула секач даже в тех хорошеньких девушек, которые ничего мне не сделали, и вся их вина передо мной заключалась лишь в том, что они, хорошенькие, вообще существовали.

Сила дурной мелочной ненависти наложилась на силу старых добрых страха и гнева; вместе они добавили секачу веса и замаха. Удар вышел таким, что проткнул бы сердце самой волшебницы или что там скрывалось в их грациозной груди.

Давно лелеемая обида на то, что я уродилась такой, какой уродилась, в отличие от других девушек моей деревни, направила мою руку точно в цель. Не совсем, правда, точно – секач не предназначен для тонкой работы, какой бы опытной ни была рука, что с ним управляется, – вот и мой удар пришелся не в самое сердце волшебницы, но дело свое сделал.

Разрубать человека (или человекоподобное существо, потому что я не знала, можно ли считать волшебных делателей людьми), как оказалось, совсем не то, что рубить мясо на колоде. Я, конечно, этого ожидала – кусок мяса не двигается и не пытается дать отпор, – но к такой разнице готова не была.

Даже забой скота – иное дело. Неприятное, но другое. У него честная цель – убийство ради пропитания. А здесь никакой чести не было. Было много крови; она, липкая, вязкая и темная, потекла по лезвию на расшитый блестками лиф и дальше по секачу мне на руки.