Книга Петербургская аптекарша. Тайна мертвой княгини, страница 64 – Андрей Любимов

Теперь становилось ясно, почему княгиня испугалась по-настоящему. Она увидела не просто угрозу себе. Она увидела машину.

Елизавета нашла страницу Оболенских почти в середине книги. Несколько записей подряд. Двоюродный дед. Сестра. Управляющий. Кредитор. И, наконец, сама княгиня — последняя запись, сделанная рукой Лизы, но не доведённая до конца.

«Оболенская Е. А. Последний заказ — сер. № 4, выдача лично, не через слуг. Давление со стороны дома усилилось. Если умрёт — смотреть не на наследство, а на старую ветвь».

Старая ветвь.

Елизавета замерла. Потом перелистнула назад, к двоюродному деду, чей портрет подбросили ей в комнату. На полях этой записи стояла помета более ранней рукой: «Первая подмена». Ниже: «Ребёнок жив. Мать — нет».

У неё похолодели пальцы.

Значит, схема началась не с капризов наследства последних лет и не с семейной ревности. Речь шла о вещах куда грязнее: кого объявить законным, кого — умершим, кому дать фамилию и право, а кого убрать так, чтобы потом лет двадцать никто не посмел спорить с бумагой.

Она уже почти не слышала шагов за дверью, когда в кабинет тихо вошёл Астахов.

Поверенный, казалось, вовсе не удивился, увидев у неё в руках чёрную книгу.

Он только закрыл дверь и посмотрел на переплёт так, как смотрят на старого врага, которого надеялись пережить.

— Значит, вы всё-таки нашли её, — сказал он.

Елизавета медленно подняла голову.

— И вы всё-таки знали, где искать.

— Догадывался.

— Не лгите. Для человека, который догадывался, вы слишком мало удивлены.

Астахов устало опёрся ладонью о стол.

— Удивляться я перестал в тот день, когда понял, что покойная княгиня ведёт счёт не дням до нового завещания, а смертям в собственной семье.

— И всё равно молчали?

— Я пытался сперва убедить её оставить это. Потом — убедить ваших… — он осёкся, — убедить Лизу Воронцову перестать торговать сведениями. Потом понял, что уже поздно.

— Поздно для чего?

— Для полумер.

Его лицо в утреннем свете выглядело старше и хуже, чем прежде. Не потому, что он вдруг стал чудовищем. Потому, что чудовищно долго жил рядом с этой гнилью и научился считать молчание чем-то вроде осторожности.

— Кто организовал это? — спросила Елизавета. — Не общими словами. Не «дом», не «люди света». Конкретно.

Астахов долго молчал.

— Сначала это был не один человек, — сказал он наконец. — Всегда так. Сначала — случайное удобство, страх скандала, желание спасти линию наследования, прикрыть незаконного ребёнка, удалить лишнюю жену, не дать всплыть чьей-то слабости. Потом появляется тот, кто понимает, что на такой системе можно не просто наживаться — ею можно управлять.

— Кто?

— Мария Игнатьевна.

Слово прозвучало не громко. Но ударило сильнее крика.

Елизавета не шевельнулась.

— Объясните.

— Её брак был несчастлив. Денег собственных — мало. Ума — с избытком. Обид — тоже. Она знала старые истории дома с юности. Видела, как один ребёнок исчезает из бумаги, а другой возникает в нужный год. Видела, как мужчины решают всё через клуб, охоту и доверенных врачей, а женщины потом только носят траур. Со временем она поняла, что может быть не пешкой, а распорядительницей.

— И стала?

— Да. Не сразу. Но достаточно давно.

Он говорил так, будто каждое новое признание отнимает у него что-то телесное. Елизавета не сочувствовала. Пока ещё нет.