Книга Петербургская аптекарша. Тайна мертвой княгини, страница 63 – Андрей Любимов

— Вам нельзя говорить.

— Значит, просто кивните.

Она не кивнула.

И не солгала.

— Спите, — сказала вместо этого.

Он закрыл глаза, но уголок его рта чуть дрогнул. В этой слабой, почти невидимой реакции было больше опасной близости, чем в любом прикосновении за все предыдущие дни. Поэтому, когда дыхание его выровнялось, Елизавета почти с облегчением отошла от кровати.

Спать она не собиралась.

Потому что в этом доме слишком долго прятали правду под шёлком, лекарствами и семейной вежливостью. А после покушения в зале стало ясно: времени больше нет.

В кабинете княгини, куда она вошла уже под утро с ключом, найденным накануне, пахло старой бумагой, ладаном и тем неповторимым сухим запахом вещей, которыми пользовались десятилетиями и никому не доверяли до конца. Княгиня умерла, но её привычка к тайне жила в каждом ящике.

Ключ с буквой «М» подошёл не к комоду, не к шкатулке и не к столу. Он подошёл к узкому шкафчику в стене за книжным стеллажом, так искусно спрятанному в панели, что его не заметил бы и внимательный слуга. Замок щёлкнул легко, будто дожидался именно этой руки.

Внутри лежала одна книга.

Не толстая. Не особенно красивая. Переплёт чёрной кожи, потёртый по углам. Без названия. Без герба. Ничем не примечательная, если не считать того, что такие книги не прячут в стену рядом с кабинетом женщины, перед смертью собиравшей улики на собственную семью.

Елизавета вынула её обеими руками.

Чёрная книга аптекаря оказалась тяжелее, чем должна была быть просто бумага.

Она открыла первую страницу и сразу поняла: княгиня, умирая, не преувеличивала. И Астахов, говоря о старых слухах, тоже ещё не сказал и половины.

Это был реестр.

Не пациентов. Не заказов. Не аптечных расходов. Реестр смертей.

Каждая запись занимала полстраницы: имя, возраст, дом, официальная причина, дата, примечание об отпущенном составе, имя врача, выдавшего заключение, иногда — имя свидетеля или лица, получившего имущество после смерти. В некоторых местах стояли пометы той же рукой, которой Лиза делала шифрованные записи в частных книгах. В других — чужие, более старые, строгие, вероятно ещё времён Павла Степановича Воронцова. На полях кое-где были кресты, кружки, короткие слова: «совпадение», «опять», «через слугу», «не тот врач».

Елизавета читала и чувствовала, как в ней медленно, почти бесстрастно поднимается ужас.

Потому что это не было историей одной отравленной княгини.

Это была схема. Многолетняя. Холодная. Устойчиво повторяющаяся.

Молодая вдова, умершая от слабого сердца через полгода после рождения ребёнка — а ребёнок после её смерти исчез из официальной родословной и был объявлен умершим ещё в колыбели.

Старый купец, якобы скончавшийся от удара, после чего выяснилось, что новый наследник получил не только дом, но и право на опекунство над несовершеннолетней внучкой.

Жена гвардейского полковника, умершая от припадка; через три месяца в документах всплывает другой мальчик как «старший законный сын», хотя даты беременности не сходятся.

Дальний родственник Оболенских, почивший от грудной жабы; приписка на полях: «смерть удобна, так как меняется линия владения».

Елизавета перевернула ещё страницу. Потом ещё.

Подмена наследников. Подчищенные медицинские заключения. Аптечные записи, из которых одни исчезали, другие исправлялись, третьи дублировались уже очищенными копиями. Врач, если был продажен или труслив, подписывал естественную причину. Аптекарь или человек при аптеке обеспечивал состав и отсутствие лишнего следа. Юрист и поверенный подводили бумагу под уже совершившийся факт. А семьи, получавшие выгоду, делали вид, что всё это — печальная, но обычная смерть.