Книга Петербургская аптекарша. Тайна мертвой княгини, страница 27 – Андрей Любимов

— Тогда у нас мало времени, — сказал он. — Переоденьтесь. В доме сегодня поминальный приём. Родня съезжается с утра.

— Поминальный приём?

— Моя тётка умерла княгиней. Даже смертью такого рода невозможно закрыть двери перед теми, кто хочет оценить мебель, наследство и чужое горе.

Это было сказано без ожесточения, но с такой усталой ясностью, что Елизавете впервые захотелось спросить не о деле, а о нём самом. Вместо этого она ушла за ширму в жилую часть.

Платье выбрала самое сдержанное из тех, что нашлись у Лизы: тёмно-серое, шерстяное, без украшений. Волосы собрала строже обычного, чтобы скрыть дрожь в пальцах за деловитостью. Перед зеркалом задержалась всего на мгновение. Лицо Лизы Воронцовой смотрело на неё всё так же внимательно и чуждо, но теперь в этой чуждости уже было меньше паники. Скорее договор. Ты даёшь мне тело и имя, подумала она. А я попробую вытащить нас обеих.

Когда она вышла, князь стоял у стойки и листал не тетрадь, а обычную книгу продаж, оставленную на виду. Он поднял голову, и в его глазах мелькнуло то короткое мужское молчание, которое упрямее любого комплимента. Елизавета почти рассердилась на себя за то, что заметила это.

— Готовы? — спросил он.

— Нет. Но еду.

На этот раз экипаж был уже не скромным. У ворот дома Оболенских стояли кареты, сани, слуги с фонарями, две дамы в трауре спорили с дворецким о том, кто их видел последним из живых родственников покойной. Фасад, ещё вчера казавшийся просто величественным, сегодня выглядел как сцена, на которой кто-то слишком опытный поставил представление о скорби для дурно воспитанной публики.

Елизавета вышла под руку князя только на последних ступенях. Не потому, что попросила. Потому что мрамор был обледенелым, а у него, кажется, уже вошло в привычку помнить о её недавней слабости лучше, чем следовало бы.

В передней пахло воском, мокрой шерстью, дорогими духами и сдержанной ненавистью.

Это ощущение возникло почти сразу и оказалось удивительно точным. Здесь никто не кричал. Никто не устраивал сцен. Но каждый второй голос звучал так, будто за вежливыми словами держали наготове нож.

Их встретила та же пожилая дама, которую Елизавета видела в первую ночь у окна. Сегодня она была в чёрном шёлке, с кружевным платком и опухшими глазами, но плакала уже иначе — не так, как женщина, у которой горе срывает голос, а так, как человек, привыкший, что на него смотрят.

— Алексей, — проговорила она, едва заметно побледнев при виде Елизаветы. — Ты снова привёл сюда… её?

— Да, тётушка Мария Игнатьевна, — сухо ответил он. — Потому что покойная хотела видеть именно Лизавету Павловну.

— Вчера. В разгаре потрясения. Это не даёт ей права свободно ходить по дому.

— А что даёт это право вам? — спросил он так же ровно.

Мария Игнатьевна сжала губы.

— Я сестра покойной.

— А я её наследник по старому завещанию, которое, как я слышал с утра, теперь вдруг всем особенно интересно.

Вот тут в передней стало по-настоящему тихо. Даже лакеи перестали двигаться так шумно, как до того.

Елизавета не подала виду, что услышала главное. Старое завещание. Значит, слухи уже ходили. И достаточно широко, чтобы даже сёстры покойной вступали в бой без прелюдии.

— Не при посторонних, Алексей, — процедила Мария Игнатьевна.

— Тогда не начинайте при посторонних.