Книга Петербургская аптекарша. Тайна мертвой княгини, страница 21 – Андрей Любимов

— Тем более я поеду с вами.

Она молчала, глядя на него. Принять помощь значило приблизить человека, которого она ещё не понимала. Отказаться — остаться на месте, где уже показали, как легко сюда войти. Выбор, на первый взгляд, был между риском и риском. Но некоторые риски хотя бы позволяли идти вперёд.

— Мне нужно переодеться и закрыть лавку, — сказала она наконец.

— У вас есть десять минут.

— Вы распоряжаетесь в моём доме?

— Нет. Просто через десять минут я сам начну этим заниматься, а вам это вряд ли понравится.

Она удержалась от улыбки с трудом. И почти рассердилась именно на это. Не время было замечать, что его упрямство слишком легко вступает в спор с её собственным.

Параску она отпустила на удивление просто: та, увидев князя у двери, тут же стала тише и даже попыталась присесть в неуклюжем подобии почтительного реверанса. Но в глазах её мелькнул такой быстрый, цепкий страх, что Елизавета отметила это сразу. Не восхищение знатным господином. Не обычная тревога бедной женщины при виде дворянина. Страх быть замеченной.

— Сегодня лавка откроется позже, — сказала Елизавета. — Придёшь к полудню.

— Как скажете, барышня, — отозвалась Параска, не поднимая глаз.

Слишком покорно.

Князь ждал у входа, пока она надевала тёмное шерстяное платье и тёплый плащ. В его молчании не было нетерпения — только внимание. Это внимание чувствовалось почти физически. Когда она вышла, он бросил короткий взгляд на её запястье, где уже проступил синяк, и отвернулся прежде, чем это могло стать неловкостью.

Экипаж действительно был без герба и без свиты. Скромнее, чем следовало ожидать от Оболенского. Внутри пахло морозом, кожей и дорогим табаком, не приторным, а сухим. Они сели друг напротив друга. Колёса тронулись, и аптека на Гороховой исчезла за серым стеклом.

Дорога заняла всего несколько минут, но за это время молчание успело сменить форму. Вначале оно было настороженным, потом — деловым, а затем начало становиться чем-то третьим: тем пространством, где двое уже понимают, что каждый из них думает не только о деле, но и о другом человеке в нём.

— Вы не похожи на женщину, которая полезет на человека с ножом из-за тетради, — сказал Алексей Оболенский, глядя не на неё, а в окно.

— А вы не похожи на человека, который станет обсуждать это в экипаже.

— Значит, ночь была действительно скверной.

— Вы опасаетесь за меня или за то, что я могу узнать?

Теперь он всё-таки повернулся к ней.

— Я опасаюсь беспорядка в деле, где и так слишком много теней. А за вас… — Он чуть заметно помедлил. — За вас мне приходится опасаться хотя бы потому, что убийца, по-видимому, считает вас частью этой истории.

Не признание. Не любезность. И всё же сердце у неё отозвалось быстрее, чем следовало.

Дом на Гороховой, семнадцать, оказался трёхэтажным, с лавкой на первом этаже и выцветшей вывеской: «Фарфоръ и стекло. М. Беккеръ». В окне стояли чайные пары, кувшины, блюда, статуэтки пастушек под стеклянными колпаками. Обычная торговля. Убедительная в своей обыденности.

Хозяин лавки, сухой немец с идеальной проборкой и тёплыми пальцами, сразу узнал князя, но из всех сил постарался этого не показать. Елизавету он окинул профессиональным взглядом торговца, который оценивает не только платье, но и степень намерения что-то купить.