Книга Развод. Я календарь переверну, страница 63 – Элен Блио

— Да, ладно? Неужели?

— Угу, именно. Раньше я считал, что мужик. Настоящий. А сейчас... Поехали, садись.

— Я на своей.

— Поехали, твою пусть водитель отгонит. Расслабимся в баньке. Попаримся.

— Еще скажи, что девки будут.

— Нет, Крестовский, девки — это не серьёзно. Особенно, после того, что сейчас было.

— А что сейчас было?

— Ада. Ада была. Садись.

Не знаю почему позволяю себя уболтать и реально сажусь в его тачку.

Почему-то никогда не задумывался о том, что хочу такую. Меня как-то мой «Гелик» устраивал. А в «Майбахе» уютно. Спокойно.

Дворжецкий открывает барчик встроенный, достаёт бутылочку арманьяка «Сокровища Д’Артаньяна». Хм... напиток достойный.

— По пять капель, перед баней.

— За дружбу?

— За здоровье прекрасной дамы.

Усмехается, наливает. Аромат у напитка густой и сочный. Сразу даёт в голову.

Как аромат женщины. Он тебя или сразу захватывает или никогда.

Ты можешь её трахать, даже получать удовольствие. Но у тебя никогда не возникнет желания её присвоить, заклеймить. Она так и будет транзитной.

Аромат Аделаиды зацепил меня сразу. Взял. Не за горло нет. Просочился в поры.

Так, что надышаться нельзя. Хочется еще и еще. Больше. Глубже. Сильнее. Вязкий, терпкий, и в тоже время такой легкий, нежный, шлейф от него остаётся надолго, забивает рецепторы, заставляет думать, строить планы, мечтать.

— О чём задумался, Крестовский?

— Сам догадайся.

— Волшебница.

— Да.

— Колдунья.

— Да.

— Ведьма.

— Есть такое дело.

— Ради такой можно...

— Ты меня что, уговариваешь, Денис Александрович? Так меня не надо уговаривать.

Я уже уговорённый.

— Неужели? А если отговариваю?

— Попробуй.

— Ты же её не потянешь?

— А ты потянешь?

— Может и я не потяну.

— А Макар этот её, клоун, тянул?

— Макара она тянула. Это другое. Макар, понимаешь, углядел её раньше. А девочки, знаешь, это ценят.

— Ценят что? Как мужики всего добившись меняют их на новых сосок?

— Нет. Ценят, когда мужчина берёт её, молодую, нежную, наивную, и старается выбиться в люди, чтобы сделать её королевой.

— Ага, а потом меняет на молодую.

— Что ты заладил, как попугай? Меняют - это уже другая история. Но она с ним была и жила именно потому, что вместе с нуля. Со старта. Всё делили. Если бы не это она бы сама его давно бросила. Когда переросла. Она просто упустила этот момент. А может жалела его. Ну и семья, дети.

— Ты прям, смотрю, мудрец, философ.

— Это не я. Это Товий. Есть такой доктор, знаешь?

— Кто же не знает Товия! — говорю, а сам потираю колено, которое мне этот доктор вправлял.

— Все знают, да. Великий мужик. Настоящий человек. И врач. Но человек, конечно, на первом месте. Скоро будет юбилей в моём ресторане отмечать.

— Хвастаешься?

— Нет, просто, к слову, пришлось. Вот как раз приезжал заказывать зал, меню, и ‘разговорились мы о женщинах. У него тоже была жизненная история. И философия выстроена не на чужих ошибках, а на наблюдениях.

— Да с ним поговорить стоит.

— Каждый раз после разговора — озарение. Это же он любит повторять: «никто тебе не друг, никто тебе не враг, но каждый человек...»

— «Твой великий учитель». Справедливое изречение.

— Кто это сказал?

— Кажется Сократ. Не важно. Пусть будет Товий.

— Так вот, если мы вернёмся к нашей фее, если бы Макар не косякнул у нас бы не было шансов.