Книга После развода. ( Не) Надейся вернуться, страница 23 – София Брайт

Официант приносит меню. Глеб берёт его, но не открывает, перебирая в руках.

— Как они? — наконец спрашивает он, отводя глаза. — Степан… Федя?

— Живут, — отвечаю кратко. — Федя уже ходит без костылей, гипс сняли. Со Степаном… — делаю паузу, — сложнее. Он много молчит. Психолог говорит, что это нормальная реакция. Но ему нужно время.

— Он всё ещё ненавидит меня?

Вопрос повисает в воздухе, острый и неудобный. Я пожимаю плечами.

— Он не говорит об этом. Но и не спрашивает о тебе. Для него ты сейчас… как пустота. И, кажется, ему так проще.

Глеб поджимает губы.

— А Федя? Он же… он же всегда был мягче.

— Федя делает вид, что тебя не существует. Из солидарности, наверное. Или чтобы не расстраивать меня и Степана. Он тоже ходит к психологу.

— Я хочу их видеть, Вера, — он говорит тихо, но твердо. — Я имею на это право. По решению суда — каждые вторые выходные.

— Знаю, — киваю. — Но, Глеб, они не готовы. Если ты придёшь сейчас, это будет для них новой травмой. Дай им ещё немного времени. Пусть свыкнутся с мыслью, что мы живём отдельно. Потом… потом можно попробовать на нейтральной территории. Ненадолго.

— Сколько? Месяц? Два? Полгода? — в его голосе звучит отчаяние. — Я скучаю по ним каждый день. Я их отец!

— Ты должен был подумать об этом раньше! — вырывается у меня, и я тут же одергиваю себя, понижая голос. — Прости. Но это так. Ты своим решением лишил их отца в том виде, в каком они его знали. Теперь ты для них — источник боли и предательства. И залечивать эти раны нужно аккуратно. Не своим желанием, а их готовностью.

Он откидывается на спинку стула и проводит рукой по лицу. В его глазах — та самая мука, которую я когда-то, наверное, смогла бы прочувствовать. Сейчас же вижу лишь последствия его же выбора.

— Как ты? — неожиданно спрашивает он.

— Что — как я?

— Просто… как ты?

Я смотрю на него, на этого красивого, успешного, несчастного человека, с которым делила жизнь, радости, горести, рождение и первые шаги детей, и не нахожу в себе ничего, кроме усталости.

— Я выживаю, Глеб. Каждый день. Стараюсь быть сильной для детей. Стараюсь не сломаться. Иногда получается, иногда нет. Но я двигаюсь вперед. Потому что назад пути нет.

Он кивает, понимающе. Или делает вид.

— Я всё испортил, — говорит он просто, без пафоса. — Знаю, что эти слова для тебя ничего не значат. Но я… я разрушил всё самое ценное, что у меня было. И теперь живу в этой пустой квартире, где каждый звук отдаётся эхом. И понимаю, что заслужил это.

Мне хочется сказать что-то колкое, что он теперь может заполнить эту пустоту Викой и своим еще не родившимся ребёнком, но я молчу, потому что вижу в его глазах искреннее, глубокое отчаяние. И ненавидеть его уже нет сил. Осталась лишь пустота.

— Что с ней? — всё же спрашиваю, не выдерживая. — С Викой?

Глеб морщится, будто почувствовал дурной запах.

— Не знаю. И не хочу знать. Всё общение — через адвокатов. Она требует денег, квартиру. Угрожает, что не даст мне видеть ребёнка, если не выполню её условия. Стандартный набор, — он горько усмехается. — Она видит во мне ключи к роскошной жизни. И теперь держится за неё всеми силами.

— А ребёнок? — спрашиваю, и внутри что-то сжимается.

— Ребёнок… — Глеб замолкает, глядя в окно. — Он будет. Я буду его обеспечивать. Но быть отцом… Не знаю, смогу ли, и захочу ли. Всё, что связано с ней, вызывает во мне отвращение. И это ужасно, потому что ребёнок-то не виноват.