Книга Когда ты говоришь моё имя, страница 39 – Надежда Ковалёва

К четвергу с комнаты сняли временное ограничение. Письменный стол, шкафы и проход к галерее были зафиксированы на фотографиях; остальные вещи следователь разрешил оставить на месте, пока не потребуется дополнительная проверка. Максим знал, что мог бы попросить Анну Сергеевну снова запереть дверь и забыть об этом этаже до окончания расследования. Так он и поступал двадцать три года, хотя всякий раз, проходя мимо, прислушивался к шагам, которых больше не мог услышать.

Днём он закончил телефонный разговор с инженером, отложил рабочие бумаги и поднялся наверх один. За окнами стоял непривычно светлый для ноября день: ветер разогнал низкие тучи, и солнце коротко осветило каменные рамы западной галереи. Максим воспользовался этим почти случайным светом, чтобы не включать сразу все лампы. Ему казалось, что искусственное освещение сделает комнату слишком похожей на музей, в котором давно назначили часы посещения.

На пороге он задержался дольше, чем требовалось, чтобы найти выключатель. Несколько дней назад здесь стояла Лера с папкой, а сам Максим был так ослеплён злостью, что почти не видел комнаты. Теперь он различал мелочи, которые помнил с детства: узкую трещину на краю зеркала, светлую потертость на обивке кресла, след от чашки у основания настольной лампы. Кровать стояла под чехлом, хотя Елена всегда сердилась на подобные покрытия в жилых комнатах: говорила, что дом начинает выглядеть нежилым задолго до того, как люди решают уехать.

Он снял пыльный чехол с кресла и осторожно сложил на спинку. Сначала хотел отнести его к двери, затем заметил под сиденьем домашнюю туфлю. Максим помнил эту пару: мать не любила каблуки и, возвращаясь с официальных приёмов, сразу переобувалась в мягкую замшу. Однажды в детстве он спрятал её вторую туфлю, чтобы Елена не уходила на скучный для него благотворительный ужин. Она долго искала пропажу, а когда он признался, засмеялась и всё равно уехала, потому что обещала быть там. Воспоминание оказалось совершенно неподходящим для происходящего, и Максим сел, обхватив руками колени, не решаясь убрать туфлю с ковра.

Последние недели он собирал о матери факты, как собирают материалы для судебного дела: даты, счета, подписи, свидетельства. Узнав, что она собиралась уйти от Виктора, почувствовал облегчение и тут же устыдился его. В пятнадцать лет он видел её несчастье, но не знал, как оно выглядело изнутри; теперь документы подтверждали, что у Елены были собственные намерения, о которых ему почти ничего не рассказывали. Он хотел бы спросить, почему она не пришла с ними к нему, и понимал, насколько странно ждать такого признания от женщины, которой тогда приходилось защищать сына от происходящего в доме.

На туалетном столике стояли маленькие дорожные часы в потёртом кожаном футляре. Максим узнал их сразу, хотя после пожара редко брал в руки: тёмная кожа была поцарапана у застёжки, на металлическом ободке сохранилась едва заметная вмятина. Их нашли возле коридора после пожара, а потом вернули к вещам Елены, даже не пытаясь восстановить механизм. На циферблате застыло 2:17; часы из библиотеки однажды ожили сами собой и снова остановились на этой отметке, но дорожные оставались неподвижными с сентября 2003 года; Максим всякий раз отводил от них глаза, когда ему приходилось проходить мимо комнаты.