Книга Когда ты говоришь моё имя, страница 41 – Надежда Ковалёва

Он аккуратно отделил снимки один от другого и обратил внимание, что всё ещё не может думать об Александре как о незнакомом подозреваемом. Человек, который привозил ему в больницу учебники и однажды просидел три часа рядом, пока у пятнадцатилетнего Максима не закончилась дрожь, существовал в памяти слишком отчётливо. Именно Рейн позже убедил его, что пытаться восстановить ночь пожара бессмысленно: в дыму люди ошибаются, травма переставляет события местами, а умерших нужно оставить в покое. Тогда эти слова звучали как забота. Сейчас Максим не знал, какая часть сказанного была правдой, а какая помогала Александру не отвечать на вопросы.

После ухода Леры дом снова стал подозрительно большим. Вчера он находил под руками её бумаги, слышал воображаемый спор о ширине прохода, а сегодня сидел перед папкой, которой она, скорее всего, сумела бы найти лучшее место на столе. Ему хотелось позвонить ей и спросить, заметила ли она номер на ночном снимке. Но Валерия уже отказалась обсуждать с ним дальнейшие поиски, и восстановленная им фотография ничего в этом решении не меняла. Если он хотел действовать иначе, приходилось выдерживать неуверенность, не перекладывая её на человека, которого сам оттолкнул.

Максим взял конверт с письмом матери. После осмотра в пятницу следователь разрешил оставить личный текст у владельца, зафиксировав его состояние и сделав копию для дела. Старый ключ от отцовского кабинета хранился отдельно, в подписанном пакете; оба предмета обнаружились позавчера в дорожных часах Елены. Он собирался восстановить повреждённый механизм, но следователь попросил сначала закончить осмотр, и часы пока оставались на столе в комнате матери. Вчерашняя настойчивость собственной руки, потянувшейся к инструментам, теперь казалась Максиму понятнее, чем желание прочесть письмо ещё раз: исправить защёлку было бы куда проще, чем прожить заново то, чего не удалось исправить в пятнадцать лет.

Ему исполнилось пятнадцать двадцать первого сентября. В памяти этот день долго начинался с праздничного стола, за которым никто по-настоящему не праздновал. Елена поставила перед ним торт и настояла, чтобы он сам задул свечи, хотя Виктор уже смотрел на часы и торопил гостей к разговору в кабинете. За ужином отец несколько раз обратился к матери так, что остальные сделали вид, будто заняты приборами. Максим помнил, как тихо звякнула её вилка о фарфор, и помнил своё раздражение от невозможности заставить всех перестать притворяться.

Впоследствии он соединял этот ужин и ночной пожар так тесно, будто между ними не прошло нескольких часов. Но гости разъехались, прислуга закончила уборку, в холле погасили большую люстру. Максим не спал: перед праздником он услышал, как мать говорила по телефону о каких-то бумагах, и теперь ждал, что после ухода гостей родители снова начнут ссориться. Он сидел на подоконнике в коридоре второго этажа, когда из кабинета Виктора донёсся голос отца. Тот говорил негромко, но каждое слово казалось угрозой.

— Ты никуда не уйдёшь. По крайней мере, пока не узнаешь, что будет с тобой без моих денег.

Ответ Елены прозвучал гораздо тише: через неплотно закрытую дверь Максим различил слова об адвокате и документах, которые она собиралась передать утром. Отец назвал Александра, после чего раздался удар — такой глухой, что сначала можно было подумать, будто упала тяжёлая папка. Максим распахнул дверь и увидел мать у письменного стола. Елена прижимала пальцы к губе; на коже под нижней губой проступала кровь. Виктор стоял совсем близко, и на лице у него не было ничего похожего на растерянность.