Книга Паук и Муха, страница 2 – Ольга Кори

Но перед ним стоял молодой мужчина.

Высокий, бледный, как шёлк, из которого был соткан этот замок. Длинные волосы окутывали плечи тёмной пеленой. Узкий кафтан чёрной парчи подчёркивал каждую мышцу его стройного, поджарого тела. И лицо…

Лицо было прекрасным.

Но не той нежной красотой, которая вызывает желание защищать, а опасной красотой острого лезвия. Пустые глаза смотрели на Жука без удивления, без гнева, безо всякого выражения.

Мужчина молчал.

— Ты Арахней? — спросил Жук и ужаснулся тому, как нелепо это прозвучало.

— Ты в моём доме, — голос мужчины оказался тихим и шелковисто-мягким, под стать его окружению. В его тоне не было угрозы, лишь усталость. — Уходи.

— Я пришёл убить тебя!

— Многие пытались, — мужчина склонил голову, и в этом плавном движении проскользнуло что-то нечеловеческое. — Ни у кого не получилось.

— А я всё-таки попробую!

И с яростным криком Жук бросился вперёд.

Мужчина в чёрном даже не шелохнулся, не попытался уклониться. Кремниевый кинжал вошёл ему в грудь по самую рукоять, туда, где у простого жителя Светлицы находится сердце.

Кровь серебристой влагой брызнула на Жука. Он отскочил, оставив клинок в теле врага. Мужчина с интересом посмотрел на него.

— Хороший удар, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Жаль, бесполезный.

Он вытащил кинжал из груди одним выверенным движением, как избавляются от занозы. Рана на глазах затянулась. Многочисленные шёлковые нити соединились, выдавив из плоти капли серебристой крови.

А потом хозяин Шёлкового замка скользнул к Жуку. Его босые ступни словно парили над тканой поверхностью. Жук хотел ударить его другим кинжалом, но рука не поднялась.

— Я мог бы… — мужчина наклонился к самому его лицу, и Жук увидел, что внутри этих пустых глаз нет ничего, даже злобы. — … мог бы сделать с тобой многое. Но ты мне неинтересен.

Он выставил ладонь вперёд, и Жук вылетел в отверстие в стене. Прочь из Шёлкового замка.

(Светлица. Раннее утро)

Трава была мокрой от росы.

Муха шла босиком по обочине дороги, сжимая в кулаке три гроша — последние из тех, что остались от продажи зелёного лука на рынке. Корень живокоста, из которого лекари изготавливали целебные мази, съест её последние накопления. Но ей было плевать на цену.

Жук лежал у неё дома на лавке и молчал. Он вообще мало разговаривал. Вот и в этот раз, когда его принесли к ней со сломанной рукой, Жук только шипел.

Муха не стала расспрашивать, что с ним случилось. Она знала, что Жук ходил на границу. И была уверена, что руку ему сломали не случайно.

— Не надо лекаря, — сказал он Мухе. — Примотай к палке, само срастётся.

Но Муха не умела оставлять друзей в беде. Даже таких угрюмых, как Жук. Даже тех, кто считал её слабой из-за того, что она муха, а не пчела.

— Дура, — сказала она себе вслух, споткнувшись о корень. — Ты идёшь в лавку в шесть утра, потому что у твоего друга сломана рука. Это благородно, но глупо. Это…

Она опустила взгляд в траву. И замерла. На обочине лежал камешек. Небольшой, продолговатый, не чёрный и не белый. Серый, как сумерки, которых не случалось в Светлице, и о которых Муха только слышала.

Муха присела на корточки.

— Стекляшка, — сказала она. — Мусор. Ничего интересного.

Но её рука уже ухватила камень.

И неожиданно он отозвался. Он не запищал, не засветился. Он ожил. Задёргался, как живой, толкнулся в ладонь пару раз и затих. Муха отдёрнула руку, но камень не выпал. Он прилип к её коже, словно пиявка.